Александр Афанасьев - Счастье волков

— Я понял.

— Пока это все, что я могу сделать для тебя, русский. И я все равно у тебя в долгу.

— Давай я попробую кое-что для тебя сделать. Ты голоден? Есть хочешь?

Мы остановились в какой-то деревушке… до Стамбула было еще километров семьдесят. Местная сельская локанта — как кафе, но со своей спецификой. Простые, крестьянские блюда, сидящие весь день мужчины… это главы семейств. Они не работают, если есть такая возможность. Вообще, если нас Ленин и Сталин научили до пота лица вкалывать, то тут над турком надо с дрыном стоять. Только отвернулся — он тут же сядет, ляжет… здесь, как и во Франции, в Италии, работают, чтобы жить, а не живут, чтобы работать.

— Зачем ты пошел против своих? — спросил я, когда нам налили густого чечевичного супа. — Тебя же не просто так пытались убить?

Хикмет долго не отвечал, хлебал суп, и я думал, что он уже и не ответит. Но он вдруг оставил суп в покое…

— Свои? Я уже не знаю, кто мне свой. Вот тебе — кто свой?

Я пожал плечами:

— Друзья. Русские.

И тоже задумался — татар я почему-то не назвал. Хотя кто я — казанский татарин? Но как-то так получается, что казанский татарин я в Казани, в республике и не дальше, а за ее пределами — мы все русские. И кто как, а я в этом даже не сомневаюсь…

— А вот я… знаешь, я родился и вырос в обычной семье… у нас всего хватало, отец был чиновником, а чиновники всегда хорошо получали. У нас был дом, целый дом, понимаешь, была американская машина марки «Бьюик», на которой мы ездили на берег Босфора… и знаешь, у нас были слоники.

— Слоники?

— Да, слоники. Семь маленьких слоников, на комод поставить. У нас мама не работала, все время дому посвящала, семье. Эти слоники стояли на комоде, на чистой скатерти, а над ними были семейные фотографии. Мой отец дал нам всем хорошее образование… и знаешь что?

…

— Я подумал, что мы, наша семья — это и есть Турция. Это и есть турки. И то, что мы такие, — это хорошо.

— А на самом деле?

— А на самом деле я понял, что настоящая Турция — это вон те…

Комиссар показал на стариков, те подозрительно и неодобрительно смотрели на нас.

— Я прихожу к ним и говорю — произошло преступление, скажите, что вы видели, кто его совершил. А они молчат, потому что это их клан, их семья, их район — и в конечном итоге их правосудие. А я с законом, да плевать они на меня хотели!

— Тише!

Еще не хватало…

— А потом я узнал много нового и о моей семье. Мой отец, как оказалось, — приспособленец и лицемер. И взяточник. Мы всегда понимали, откуда в семье деньги, просто об этом не говорили. Есть деньги и есть. Моя сестра встречается с евреем, и, наверное, правильно делает, а мой брат стал бандитом…

— Может, не стоит так о родных?

— Стоит. Стоит! Ты такой же, как и они, получается. Семья превыше всего. Все в семью, верно?

Я кивнул.

— Ну вот.

Поговорили…

На въезде в Стамбул все было тихо. Я опасался постов, но их не было. Здесь вообще не стоят по дорогам, дань не взимают — не принято это.

— Куда тебя подвезти?

— Ближе к Таксиму, если не трудно.

— Не трудно…

Таксим — это европейская часть. Мы пересекали Босфор по громадному мосту, и я думал. Турки ведь многое сделали в двадцатом веке. Как и мы. Один этот мост… громадный, взметнувшийся над Стамбулом мост, который сейчас назван в честь жертв попытки последнего переворота, а ведь он не один, и метро под Босфором еще пустили, выполнили мечту еще последних османских султанов. Но сколько бы мы ни построили мостов, дорог и домов — общество остается тем же… мы не становимся другими. И это, наверное, плохо.

У Таксима я остановился, где можно было. Там пешеходная зона, нельзя дальше.

— Спасибо.

Комиссар открыл дверь машины.

— Это тебе спасибо…

Б…, а еще говорят — тринадцать войн.

Что дальше будет? А хрен его знает. Надо думать.

Мне пришло в голову — проследить комиссара до его дома. Не то чтобы… просто мало ли, как и когда понадобится. Я все-таки на работе — по-прежнему. И моя работа здесь. Я потерял источник в стамбульской полиции, и мне нужен новый. А комиссар Назим Хикмет перестал верить в то, что делает. И перестал верить в свой народ.

На Таксиме всегда толпа, потому мне удавалось идти почти вплотную, в нескольких шагах. Я следил за комиссаром, боясь, что потеряю его в толпе, — и не видел, что происходит вокруг…

Мы вышли к какой-то улице… а на площадь Таксим выходят главные улицы как относительно бедных, так и богатых районов… комиссар прошел несколько шагов, а я все еще был в толпе… и тут загремела автоматная очередь…

Стрелял какой-то молодой парень… у него был скутер, и он явно ждал свою жертву. Я навсегда его запомнил — патлатый, волосы почти как у бабы, черная куртка, безумные глаза. У него был автомат… «Узи», кажется.

Он уже отстрелялся и собрался бросить автомат и удирать на скутере, когда я толкнул какого-то мужика, мешавшего мне, и выхватил пистолет.

— Стой!

Парень посмотрел на меня… безумные глаза, то ли фанатик, то ли наркоман, а потом он повернул в мою сторону автомат, и выбора у меня не оставалось. Я выстрелил… парень повалился вместе со скутером как подкошенный, затих.

С улицы бежали полицейские, и я понял, что лучше и не пытаться уйти. Пристрелят. Потому я просто бросил пистолет и поднял руки.

Привезли меня в полицейский участок. Хорошо хоть не били по дороге, хотя наручники надели. Заперли в одиночку — небольшое такое помещение, довольно чистое.

Я думал, что дальше. На первый взгляд, не все так плохо. Единственное, что мне могут предъявить, — незаконное хранение оружия. Не слишком тяжкая статья. Могут и закрыть на это глаза — я все-таки убил убийцу полицейского, который начал стрелять из автомата в центре города.

Но это если мне удастся выскочить быстро, почти сразу. До тех пор, пока информация не дойдет до Анкары и пока убийцы из Центральной организации МВД не поймут, что я убил их людей и что я единственный свидетель их преступлений. Тогда мне не жить.

Я начал думать о том, как мне подкупить полицейского, притом что с собой у меня ничего не было, но все решилось само собой.

Дверь отперли, в комнату вошел мужчина лет сорока, загорелый, чисто выбритый. Черная кожаная куртка, джинсы — типичный бандит или экстремист. И в его лице было такое… что я понял, кто он, еще до того, как он заговорил.

— Меня зовут Мустафа Хикмет. Я хочу знать, как умер мой брат… — С этими словами он достал «глок» и направил его на меня. — И если ты солжешь, я тебя убью прямо сейчас…

Как умер Назим Хикмет? Хороший вопрос…

А еще лучше пистолет у бандита — в комнате полицейского участка.

Или он не бандит? Откуда я знаю, что он бандит — только из обмолвки комиссара Хикмета? Может, это было ругательство, а не профессия?