Николай Иванов - Чеченский бумеранг

А на привокзальной площади, более любых других мест в городе предрасположенной для грусти, не было сумрачнее человека, чем подполковник Алексей Заремба. Занятый последние годы войнами в «горячих точках», по существу не касавшийся мирной жизни, он вдруг нашел ее искривленной для своего понимания и восприятия. За что тогда он подставлял свою голову под пули? За что уходили из жизни его бойцы спецназа? Чтобы оставались Вениамины Витальевичи и его покровители? Чтобы Гринька Бычок радовался своему падению? Чтобы предательство становилось нормой жизни? Чтобы киоски украшали газеты с вынесенными на первые полосы голыми задницами брюнеток и блондинок?

И получалось, что самым надежным, проверенным и счастливым местом для Зарембы оказывалась опять-таки война. Она была его домом, где знаком каждый закоулок и любой скрип. Где можно ходить в темноте на ощупь, не опасаясь подвоха. Где позовешь – и к тебе придут. А если убьют – то вроде как бы и честно. Здесь, в мирной Москве, обстоятельства заставляли его становиться убийцей, а он этого не желает.

А пока он возвращался к Кате. Можно упрекнуть себя, что около нее остановился из-за небогатого выбора адресов. Что в другой ситуации он бы на ней, возможно, и не остановил взгляда. И именно это чувство – чувство вины, играло с ним злую шутку: все три ночи, проведенные в Можайске, он спал на раскладушке в кухне, не позволив себе войти в комнату к хозяйке. Чтобы та не подумала, чтобы он не подумал, чтобы это кому-то не показалось чем-то… Идиоты! А она так светилась в первый и даже во второй вечер. Провожая сегодня утром, виновато подняла взгляд: я что-то не так делаю? Ведь я чувствую, что мы нравимся друг другу…

Все так. Но… но завтра опять – Чечня. Фээсбешники, на прием к которым Заремба через капитанов все же набился, ухватились за него мертвой хваткой. Можно гордиться, можно грустить: все меньше оказывается тех, кто готов идти на риск ради Отечества. Именно ради Отчества, потому что больших денег не сулили, только боевые.

И вот все наплыло на подполковника: и сбежавший Гринька, и грустные размышления по творившемуся в стране, и злость на самого себя за Катю. Обнадеживать, приближать к себе человека, чтобы тут же уйти… Будь уверенность, что вернется, разве не пошел бы за чувствами?

На станции в Можайске купил самый большой из имеющихся в ларьке букетов, собранный из различных цветов. Не понравился пришпиленный степлером к обертке легкомысленный свадебный бантик, и в такси осторожно оторвал его. Проезжая мимо знакомого поворота, скосил глаза в овраг. Чисто, лишь старая бочка вновь оказалась никому не нужна. Как будто ничего и не было. Огонь затух, не разгорелся. А на нескольких подонков на земле стало меньше.

Катя, на счастье, еще не вернулась, и Алексей ринулся в магазин. Продуктов накупил как на свадьбу, но это всего-навсего будет ужин. К сожалению, прощальный. Или к счастию?

Успел. Успел приготовить стол прежде, чем с тайной надеждой, что гость уже дома, в замок вошел ключ. И когда Катя в настороженном ожидании вошла в квартиру, ей навстречу надвинулись цветы. Ей и полевых ромашек никто в последние годы не дарил, а тут к груди – огромный букет из радужного соцветия. Подарок загородил Алексея, и она торопливо опустила его, желая быстрее увидеть глаза подполковника, понять в них причину нежданной щедрости и очаровательного внимания.

Хорошо, что Алексей не стал по-гусарски падать на колено, посчитав этот жест не то что неуместным, а слащавым для данной ситуации. И когда Катя прочла в его глазах виноватость, и когда с прощенной печалью мысленно ответила: «дурачок ты мой милый», – и вот тут, поняв друг друга, истоскованно подались навстречу. И был смят между ними самый шикарный букет Можайска, и упал с головы Кати берет, ухитрившись не стукнуть кокардой об пол и не спугнуть поцелуй.

– Здравствуй.

– Что случилось?

– Разве обязательно чему-то случаться?

– Совсем не обязательно. Но так неожиданно. Ой, ты и стол накрыл?

– Попробовал. Завтра…

– Что завтра? Только не говори, что уезжаешь.

– Хорошо, не уезжаю. Улетаю.

– Значит, мы не встречаемся, а прощаемся, – обмякла Катя. – Я вернусь. Я, если обещаю, всегда держу слово.

Катя не встрепенулась, не налилась вновь упругостью. То ли ей часто обещали подобное, а в итоге электрички проносились мимо пустыми, то ли усмотрела в порыве Алексея лишь знак благодарности за приют. В то же время ей не хотелось верить ни в первое, ни во второе, и когда подполковник все же опустился перед ней на колени, последовала за ним, якобы к упавшему берету. И хотя целоваться, стоя на коленях, оказалось неудобно, отстранили букет.

– Здравствуй.

– Так что случилось?

– Убью, – возмущенно хлопнул Катю по попе Алексей, а чтобы девушка не обиделась даже в шутку, прижал к себе, прошептал на ушко: – Молчи.

– Люди, меня лишают права голоса, – счастливым шепотом закричала Катя.

Колени занемели, ремень сдавил живот, но она боялась прервать встречу: а вдруг, когда сядут за стол, Заремба вновь превратится в квартиранта, занятого лишь своими мыслями?

Тот сам пожалел хозяйку. Встал, помогая подняться и ей.

– Мы идем за стол…

Далее продолжить духу не хватило. А ведь подразумевалось слово-вариант: «или». Катя в этом не сомневалась, настолько явственно замерла на губах фраза. Ну что глядишь, герой войн и трус любви? Сомневаешься в себе? Боишься поражения? Ждешь, когда женщина сделает то, что предписано Богом мужчине? Извини, но кроме чувственной души она награждена гордостью и совестливостью. Не всегда во благо это идет ей самой, но…

Прошла за стол. Что дальше, товарищ подполковник? И почему поникли?

– Дураки мы оба, – не желая следовать за хозяйкой, проговорил остановившийся в дверях Алексей.

– Не-а, один, – не согласилась Катя делить поровну то, что по праву принадлежало мужчине.

Оба прекрасно понимали подтекст разговора, оставалось Зарембе лишь протянуть руку, вызволяя Катю из спасительно-ненавистного застолья, и он – невероятно! – протянул ее.

– Иди ко мне, – попросил с мольбой.

Катя, по-детски шкодливо потянувшаяся украсть до общей еды маслинку, замерла. Медленно повернула голову. Машинально расстегнула крючок камуфляжа, мешавший свободно дышать. Открывшийся белый треугольничек мягкой шеи заставил подполковника самого шагнуть навстречу, взять девушку за руку, потянуть за собой. А что тянуть, ежели в однокомнатной квартирке от стола до дивана – полшага…

– Какие же мы дураки, – не помня, что повторяет Алексея, шептала Катя.

– Не-а, ты одна, – теперь не принял условий сделки Заремба.

Катя дурашливо стукнула его ладошкой по плечу, тут же поцеловала обиженное место и прижалась, счастливо прикрыв глаза. Что женщины видят в темноте, когда смежают во время объятий и поцелуев веки? А может, как раз ничего и не хотят видеть – только чувствовать? Это мужчин в первую очередь возбуждает внешняя оболочка, а не внутренний взрыв. И человечество, к сожалению, сдалось на милость сильного пола, ибо гигантская индустрия косметики и парфюмерии работает лишь на то, чтобы женщина все же вначале понравилась мужчине внешне…