Николай Иванов - Чеченский бумеранг

– Да, да. Лично…

– Лично уже было, – напомнил хозяин.

Вениамин Витальевич мог возразить, что в рассказе о гибели спецназовца он предусмотрительно не давал личных гарантий. Но что пиликать скрипке, когда бьют литавры – только струны рвать. Не услышится.

А если Дарвин прав и у человека все же существовал когда-то хвост, то последний гомо сапиенс, у кого он отвалился, имел полное сходство с Вениамином Витальевичем. И вообще, природа явно поспешила с цивилизацией: как удобно было бы ему сейчас сначала виновато повилять им, а затем прижать в подобострастии. И не нужно никаких слов.

Пришлось Вениамину Витальевичу взглядом доказывать, что хвост подразумевается. И выходить задом, больно задев бок острым краем дверной ручки.

Зато вольным, бесшабашным ветром задуло, силой и молодостью наполнило кабинет, когда вошли незнакомцы. Они не оглядывали интерьер, не оценивали дизайн – пресытились модерном. Улыбаясь, веря в себя и предлагаемое дело, подошли к столу. Огляделись, но только для того, чтобы поискать стулья. Павел Сергеевич, пока не зная цели визита, присесть не предложил, но они без претензий согласились решать вопросы стоя. Раскрыли папки, в которых оказалось несколько листков. Но вручать их хозяину кабинета не торопились, оставили у себя.

– Мы из движения «зеленых», – наконец-то соизволил представиться один из прибывших – в круглых очках с тонкой золотой оправой, с реденькой русой бородкой.

– Из Геленджика, – добавил второй.

На оценку его внешности Павел Сергеевич время тратить не стал: слишком значимый город назвал он. С какой целью с первой минуты разговора упомянут этот черноморский курорт? Только ли обозначить географию? Или ответ в листочках, продолжающих оставаться в чужих руках, унизанных перстнями? Может, мальчики еще и «голубые»?

Пока ничего не оставалось делать, как выказывать полное равнодушие. У него много других, более важных дел.

– Мы знаем, что от экспертного заключения вашего ведомства в большой степени зависит принятие решения на строительство там глубоководного порта, – роль осведомителя взял на себя очкарик.

На данный момент Павел Сергеевич остался доволен собой: интуиция не подвела в том, что дело коснется порта. Но чего желают «голубые-зеленые» конкретно?

Пришельцы же, судя по поведению, прекрасно учитывали психологию собеседника: не боясь вызвать раздражение, не торопились посвящать руководителя могущественного для строителей ведомства в свои планы. Видимо, листочки в руках держали значимые. Павел Сергеевич тоже не спешил раздражаться: при любом раскладе последнее слово за ним. Поэтому не то что не стал подтверждать слова бородатого козлика о своей значимости, а даже и не кивнул в ответ. По-чиновничьи мудро ждал продолжения беседы.

– Наше движение считает, что стройка загубит курорт. И мы должны сделать все, чтобы не допустить гибели одной из последних жемчужин Азово-Черноморского побережья.

«Вы, может, и должны, но лично я – никому ничего», – впервые откликнулся Павел Сергеевич, но рта не раскрыл. Дальше?

– Мы сделали выкладки, – выступил вперед друг очкарика, какой-нибудь технический помощник. Скорее всего, таким он и являлся в прямом и переносном смысле. – Из-за углубления дна нарушатся подводные потоки, сменяющие воду в бухте, и через полгода она зацветет. Пробитые с горах дороги сменят розу ветров, что для курорта вообще недопустимо. А подводные лодки с атомными реакторами под боком у горожан – это не гибель «Курска» где-то под Норвегией и не Чернобыль на Украине.

– Поэтому, понимая всю важность проблемы, мы приняли решение: все средства, отведенные на природоохранную деятельность, бросить сюда, на самый опасный участок. Это миллион долларов.

– При положительном решении – они в вашем распоряжении, – едва ли не в один голос завершили прессинг «зеленые».

Хорошо, что перед этим Вениамин Витальевич закашлялся от неожиданного известия о Зарембе, и Павел Сергеевич знал, как некрасиво это выглядит со стороны. Поэтому удержался от чего-то подобного лишь с огромным усилием. Миллион долларов! Вот тебе и «зеленые», вот тебе и юные натуралисты! Да будь они трижды голубые и дважды красно-коричневые, надо ухватить их за фалды и попридержать около себя. Но неужели это не блеф? Откуда денежки? И почему столь легко отдаются? Только ли в охране природы дело?

Далее строить из себя царевну-недотрогу смысла не имелось, и отработанным жестом Павел Сергеевич пригласил нежданных гостей в мягкий уголок…

Я торопился на Большую Пироговку.

Общеизвестно: чем плотнее человек загружен делом, тем больше он успевает. Еще вчера я сам часами ныл об уходящей молодости, а теперь даже если и смотрел на стрелки, то в памяти совершенно не откладывалось, какое время они показывают. Я знал, куда бежать, где и сколько времени провести, какие вопросы решить. Отсутствие жены с дочками вообще снимало какую бы то ни было проблему с распорядком дня и работами по хозяйству. Не проверял, но уверен: философы, мыслители и прочие яйцеголовые трудоголики в большинстве своем наверняка являлись холостяками.

Неделя, что я не навещал раненого, круто переменила мою судьбу, и это могло служить оправданием моего отсутствия. К тому же жизнь начинала складываться так, что в новом качестве я мог оказаться еще полезнее для Зарембы.

С тем и торопился в общагу.

По пути нахватал в киосках всякой всячины, не страшась, что деньги таяли не то что на глазах, а и на ощупь. В заначке хранились и грели душу «баксы», способные наполнить кошелек рублевой упругостью и весом. А ребят угостить по полной программе не грех. Сам еще почти офицер и знаю, как считать копейки до получки.

Перед общежитием, вспомнив Ивана, на всякий случай огляделся. Ничего, естественно, не заметил и юркнул в подъезд.

Однако порыв иссяк перед закрытой дверью. Две тройки, словно не узнавая меня, отвернули головы и тупо, бессловесно глядели в сторону лестницы. Когда ни на робкое постукивание никто не ответил, ни на шепот не отозвался, оставалось признать: в комнате никого нет. Или Зарембу увезли-таки в госпиталь, или ему стало настолько хорошо, что покинул эти стены насовсем. Или вышел погулять. Ждать или искать его в окрестностях Пироговки не имело смысла, я начертал телеграфом записку «Был. Не было. Жалко», для очистки совести постучал в последний раз и вышел на улицу.

Июльский полдень, потный и расплывшийся от жары, как Веничка, сам с нетерпением ждал вечерней прохлады. Только откуда ей взяться, коли она сама еще утром забилась в щели и не решалась высовываться оттуда ни при каких мольбах изнывающего люда. Превратившись из бодрящей, краснощекой девицы в иссыхающую старуху, ей впору было брать посох и темной ночью, тайно отправляться за глотком чистого воздуха в леса и к рекам.