Николай Иванов - Чеченский бумеранг

В этом смысле затаившееся под деревьями сумрачное, узкооконное кирпичное общежитие для раненого Зарембы являлось сущим спасением. И если его в самом деле не отправили в настоящие больничные покои, зачем было выползать на истому? Небось, жалеет теперь о легкомысленности прогулки, спасается пивом или мороженым. Вечером надо все же еще раз зайти.

Теперь следовало подумать, как убить появившееся время. Из старых блокнотов удалось выудить зацепку по Ивану Волонихину, который упоминал о мастерской друга-художника где-то в подвалах рядом с академией имени Ленина. Саму ее, как водится, новые власти переименовали уже несколько раз, но пошастать по окрестным подворотням демократы мне не запрещали. И если вдруг найду художника, это будет для комбрига большим подарком, чем бутылка водки и бананы.

Мне повезло несказанно. В первой же арке соседнего с академией дома старушка охотно указала мне на решетчатую дверь в подвал: – Там малюют что-то.

Замок на решетке висел изнутри, и я дотянулся до перепачканного краской звонка. Не открывали долго, и когда собрался уходить не солоно хлебавши, дверь в глубине неприбранной ямы распахнулась. Из проема показалось заросшее бородой, увитое кудрями чудище. Молча уставилось на меня, ничего не спрашивая: возможно, я нарушил творческий процесс, и художник пытался понять, зачем. Чтобы медведь вновь не уполз в свою берлогу, помог ему отыскаться в реальном мире:

– Извините. Я ищу художника, друга Ивана Волонихина.

– Повтори имя? – попросили снизу.

– Иван Волонихин. Доктор.

– А-а, доктор. Заходи.

– Здесь закрыто.

– А ты двинь посильнее.

Совет оказался дельный: замок висел для проформы и сдерживал стеснительных наподобие меня.

По выщербленным ступенькам, искалеченным ломом и лопатами во время гололедов, боком спустился в полумрак. В двери пришлось пригнуться, сгорбленным миновать полутемный захламленный коридор, пропитанный туалетным запахом. Зато открывшийся за очередной дверью зал удивил меня своим великолепием. Нет, и здесь по углам лежали в свалке холсты и рамы, но на стеллажах в неимоверных количествах, в разных позах, ракурсах, размерах и в цветовых гаммах искрились женщины, женщины и женщины. Ярко освещенные множеством лампочек, они наполняли подземелье нежной аурой, раздвигали массивные своды низкого потолка.

– Где док? – спросили за спиной, и я с сожалением оторвался от женских ликов и тел.

И замер опять. За спиной художника в подрамнике стояло еще одно полотно: в голубом небе уходили в стремительную атаку ласточки, а из космической глубины, словно не прорисованное, намеками, проступало лицо очень красивой белокурой женщины.

– Этот портрет ему не очень нравился, – сообщил художник, проследив за моим взглядом. – Док любил четкие, яркие линии. А тут символ. Философия.

Посчитав, что знакомство с его творчеством и взглядами на него состоялось, полюбопытствовал:

– А вам что рисовать?

Он был уверен, что его порекомендовали как мастера кисти, что требуется его талант…

– Док погиб. В Чечне.

Совсем недавно подобное я говорил Светлане Сергеевне. О Туманове. А ведь остались еще Дождевик, Чачух, Марина, Юра Работяжев…

Смерть друга не ударила, не подкосила художника – он лишь горестно вздохнул, словно предполагал подобное. А может, и не друзья они были вовсе. Несколько коротких встреч редко сближают людей, если они не мужчина и женщина. К тому же если и взгляд на искусство совершенно разный.

О нем, об этом взгляде, художник и поведал:

– Он говорил: зачем вглядываться и угадывать образ – надо смотреть и любоваться лицом. И этому ничто не должно мешать. Ни ласточки, ни пелена таинственности, ни небо, пусть и голубое.

– А кто она, Ласточка?

– Вы хотите увидеться с ней?

– Хочу. Он просил.

Человек-гора задвигался к одному из столиков, разыскал в хламе листок с телефоном, набрал номер.

– Здравствуйте. Это я… Да-да. У меня тут товарищ, от Волонихина. Да помните, доктор… Он погиб в Чечне… Да, жалко. Хочет встретиться с вами. А я адрес не знаю.

После этого на клочке газеты, среди рекламы начертил карандашом нужные буквы. Положив трубку, дополнил по памяти их сокращенный вариант. Больше здесь ничего не держало, кроме портрета. В отличие от Ивана, мне полотно понравилось.

– А можно его купить?

– Пока нельзя. Оно не закончено.

Видимо, Иван все-таки заронил в его ищущую душу сомнения, и он продолжал искать для картины дополнительные штрихи.

«А Ласточка похожа на себя настоящую?» – хотел задать дурацкий вопрос, но сдержался. Конечно нет. Конечно, здесь символ, лишь что-то отдаленно навевающий… Похоже, док был прав, порой хочется вместо размытости получить ясность и правду. В них искренность. Так что я постепенно принимал сторону Ивана.

– А кто она, Ласточка?

– Хороший поэт.

Этого мне еще не хватало: несостоявшийся прозаик идет на интервью к настоящему поэту. Союз писателей станет преследовать всю жизнь, даже через поэтов? А ведь лет пять назад, словно желая догнать уходящий поезд, я предпринял еще одну попытку вступить в Союз. Самый близкий путь показался через Дом творчества в Переделкино, где создавались, судя по воспоминаниям литературной богемы, их лучшие творения. Путевку туда взял специально в феврале, чтобы ничто не отвлекало и не соблазняло долгими вьюжными вечерами. Разложил на столе чистые листы и сел думать. Пусто. Это потом мне сказали, что в Переделкино нужно ехать, когда все продумано и нужны лишь время и чугунная задница, чтобы выводить буковки – страница за страницей.

Вечером вышел прогуляться. Поначалу за мной попытался увязаться Черномырдин – прибившийся к писательской столовой огромный пес, получивший имя за черный окрас. Однако в карманах у меня угощения не оказалось, и он вернулся к дверям.

Вместо него рядом заскрипел снежком старичок еврей, коих в Переделкино оказалось огромное количество и которые, как ни странно, жаждали общения и на другие темы, кроме арабо-израильской войны и состояния российского телевидения. Ему я указал на множество тропинок, петлявших среди деревьев:

– Писатели, я смотрю, много ходят, думают.

– Нет, молодой человек, это прозаики убегают от поэтов, – срубил мой высокий штиль под корень старик. – Вы первый раз здесь? Тогда чтобы знали: если вам идет навстречу поэт, то обязательно начнет читать свои новые вирши. Надо вроде похвалить, так ведь? А ежели похвалил – все, вечер пропал: придется выслушивать бесконечные поэмы, которых у поэтов великое множество. Да еще при этом нужны восторженные эпитеты и признание их гениальности. Критика, дорогой друг, критика толкает литературу на Олимп.

С тех пор представление о поэтах не изменилось. Неужели от Ласточки тоже бегают? Посмотрел на художника. Непроницаем.