Александр Бушков - Ашхабадский вор

– Они хотят убить нас, – сказал Карташ.

– Пока вы в лагере, вам ничего не грозит.

– Мы можем остаться здесь? – быстро спросил Алексей.

– К сожалению, только до утра. Утром мы снимаемся, а куда направимся, не должен знать никто.

– Но если мы уйдем, они не отстанут…

– За пределами лагеря это не мои проблемы. А внутри лагеря никто не поднимет оружия без моего разрешения.

– Блядь, да что ты с ними муму трахаешь, командир! – истерично вскинулся за спиной хана еще один уголок – невысокий рыжий парнишка с дергаными, как у марионетки, движениями. – Мы же тебе за ним отслюним, без балды! Хошь баксами, хошь рыжевьем…

– Захлопни пасть, пидор, когда старшие разговаривают! – крикнул хан. И вновь посмотрел на Карташа. – Ты мне нравишься, Яланчы. И я пребывал в сомнении. Здесь остаться ты не можешь, а едва ты выйдешь за границу лагеря, тебя схватят эти, – презрительный кивок на уголков. – Выхода у тебя нет…

И Карташ решился. В конце концов, жизнь дороже любой платины…

– У меня есть выход, – сказал он. – Помоги нам, Недж. Если ты поможешь мне избавиться от этих… людей, я заплачу столько, сколько они даже представить себе не могут…

– Че такое?! – заорал дерганый пацан за спиной Неджа. – Ты, мудила вертухайская, ты че на чужие бабки…

И больше он ничего сказать не успел: хан сделал резкий, почти незаметный взмах сжатым кулаком, напоминающий знаменитый жест «рот-фронт», и сопляк повалился на спину, зажимая сломанный нос ладошкой и тихонько поскуливая. Среди урок возник ропот, но шевельнуться никто не посмел. Глаза хлыща превратились в щелочки. Ясно было, что, будь его воля, он бы лично размазал кочевье по пескам со всеми его обитателями.

– Прости, Яланчы, я не стану тебе помогать, – спокойно, будто ничего не случилось, продолжал хан.

– Ну тогда дай нам фору, – почти взмолился Карташ. – Задержи их до рассвета, а мы пока…

– Я не стану помогать тебе, – повторил Недж. – Я не стану помогать им. Я не вмешиваюсь в чужие дела и мне не нужны чужие сокровища. Так что выхода у тебя нет... Зато выход могу предложить я. Желаешь послушать?

– Валяй, – обреченно кивнул Карташ.

– Не уверен, что он тебе понравится, но иного я не вижу… Нашим новым гостям такой вариант тоже по душе не пришелся, однако они согласились. Короче. Я не знаю, кто из вас прав, кто виноват. Я не знаю, кто из вас врет, а кто говорит правду. И предлагаю вам решить спор так, как решали его наши предки. В поединке. Я выберу по бойцу с каждой стороны, они сойдутся в круге, и пусть исход честного боя, без оружия, без доспехов решит Аллах. А проигравшие навсегда останутся здесь.

– Об этом мы не договаривались! – позволил себе реплику с места хлыщ.

– Я так решил, – твердо сказал хан. – Я не хочу, чтобы проигравшие потом вернулись и стали мне мстить. Или ты не согласен?

– Ну… как скажешь, начальник…

На стороне Неджа была сила и оружие, так что хлыщ решил пока не спорить. Но держался он уверенно, ухмылялся во весь свой щербатый рот, точно в победе своей команды не сомневался.

– Итак, я жду твоего решения, Яланчы. Либо утром вы покидаете мой лагерь, либо сегодня один из вас дерется в круге. Думай.

Карташ глянул на Гриневского. Тот выругался одними губами, оценивающе посмотрел на уголовников и нерешительно кивнул. Лицо его было сосредоточенным, оскаленным, словно он уже готовился к поединку. Алексей вспомнил, как лихо Таксист разделал снайпера там, еще под Пармой, на мосту… Но снайпер-то был из бичей, а это же битые, матерые, настоящие волчары, прошедшие сотни драк в тюрьмах и зонах! И всякими каратэ-шмаратэ их не пробить…

– Я выбираю бой, Недж, – сказал Алексей. – И я сам буду драться – потому что мои люди не виноваты в том, что произошло в Уч-Захмете…

Захохотали все – и кочевники, и угловые. Не смеялись только, ясное дело, четверо обладателей платинового сокровища.

– Ты не понял, Яланчы, – мягко возразил Неджметдин, когда смех утих. – Бойцов и с той, и с другой стороны выбираю я . И я уже сделал выбор... Видишь ли, Яланчы, в моем лагере по вечерам скучно, заняться особо нечем, развлечений никаких. Поэтому я и хочу, как у вас говорят, убить двух зайцев – и ваш спор решить, и занять приятным зрелищем моих людей. А какое развлечение, скажи пожалуйста, в том, что двое мужиков выйдут в круг и начнут мутузить друг друга почем зря? Да мои люди забавляются этим каждый день, а я и не препятствую – воин всегда должен быть в форме… Нет, Яланчы, я решил, что сегодня мужчины драться не будут. Сегодня будут драться жен… Хач !!!

Оказывается, несколько местных стояли на стреме, пасли поляну с самого начала разговора, и не успел он коснуться рукояти «Глока», как повален в пыль, оглушен, обезоружен… Рядом взвыл Гриневский – его тоже скрутили.

– Ай-ай-ай, Яланчы, – как сквозь вату донесся до него голос хана. – Я просил не хвататься за стволы, я сказал, что доверяю вам… Итак, твое слово сказано: ты выбрал бой. Признаться, я рад. Вставай.

Их поставили на ноги, крепко придерживая за локти. Хлыщ веселился уже совершенно в открытую, разве что грабки не потирал от удовольствия.

– Гнида! – крикнул Гриневский, отплевываясь кровью.

– Продолжаем, – не обратил на него внимания Неджметдин. – Бойцы назначены, время и место определены – здесь и сейчас. Правила просты: нельзя пользоваться оружием, нельзя прибегать к помощи друзей-товарищей. Соперникам нельзя помогать, но можно подбадривать криком из зала. Поверженного противника можно убить, можно оставить в живых. Вот и все... А теперь попрошу милых дам на сцену.

От толпы отделился квадратный урка, вышел на середину, шутовски поклонился и помахал зрителям ручонкой толщиной чуть ли не с телеграфный столб. Или надо говорить – поклонилась и помахала ? Карташ всмотрелся и аж передернулся от отвращения: ну точно, это ж баба! Вон и бедра кое-какие просматриваются, а характерный бугорок на штанах спереди, напротив, отсутствует напрочь... Мужеподобная, здоровенная корова несколько раз ударила себя кулаком по раскрытой ладони другой руки, попрыгала на месте…

А потом, на негнущихся ногах, как испорченный робот, на арену шагнула Маша.

.........

Несколько последующих минут выпали из памяти Алексея Карташа. Кажется, он снова вырывался, орал что-то, угрожал и молил. Потом наступило полное отупение, он мог только стоять и смотреть в безысходной тоске, в беспомощной ярости, как аборигены запалили еще несколько костров в бочках из-под бензина и споро расселись в кружок, как в центр этого круга вышли Доширак и Маша. Боевая подруга на Карташа не смотрела, она была сосредоточенна и серьезна. Она дрожала, ее буквально колотило, но она держалась. Пока держалась.