Андрей Воронин - Хранитель света

— Да я не про то! Может, она его до сих пор того, этого… Ну, ты понял.

Паштет не ответил. Об этом он уже думал. Всю дорогу только об этом и думал, но ни до чего путного так и не додумался. Паштет действительно боялся, что его жена в глубине души все еще любит этого подонка — как бишь его, Юрченко, что ли? Его, Паштета, уважает за все, что он для нее сделал, а Юрченко любит, несмотря на то что тот сделал с ней…

Для начала он оставил ее без крыши над головой, по миру пустил, а под занавес сбежал, бросив ее на верную и мучительную смерть. Ему ведь русским языком было сказано: попробуешь свалить, и твоей королеве каюк. А он все это выслушал и в тот же вечер слинял в неизвестном направлении, сучий потрох… И она осталась без гроша за душой, зато с его пащенком под сердцем — она, бывшая королева Дениса Юрченко, а ныне любимая жена Павла Пережогина по кличке Паштет. И даже когда к ней пришли спрашивать, куда подевался ее любимый Дэн, — подкатили на «Хаммере» и сразу, с порога, вынули стволы и перья, — даже тогда она не сразу поняла, в чем дело, а когда поняла — не поверила.

Паштет не знал, что чувствовали братки, которых прислал к ней Хохол. Может, им и было ее жалко, но действовали они в полном соответствии с полученной инструкцией и даже снимали весь процесс видеокамерой, как и было обещано Денису Юрченко. Хохол в это время сидел в машине — дожидался Паштета, а тот задержался в поликлинике, меняя повязку на черепе, который Юрченко чуть не проломил своим кирпичом. Эта задержка стоила королеве ее еще не рожденного ребенка — после ударов ногами в живот, нанесенных просто для того, чтобы попугать, у нее начались преждевременные роды. Паштет подоспел в самый интересный момент, поглядел на корчащуюся на полу в луже крови девчонку, обвел взглядом убогую комнатушку, вместе с Хохлом выслушал доклад братков и принял решение — как всегда, быстро и бесповоротно. Было с первого взгляда ясно, что Юрченко не вернется и денег не отдаст, даже если с его королевы живьем сдерут кожу, и было ясно, что девчонка тут ни при чем. Ей и без Хохловой братвы досталось.

Словом, поначалу Паштет ее действительно пожалел. Пожалел, притормозил Хохла с братвой, надавив на них всей мощью своего московского авторитета и статусом дорогого гостя, и лично отвез в ближайший роддом на «Хаммере» Хохла, чем последний остался очень недоволен — пожалел, толстая морда, кожаной обивки. В больнице он сунул кому надо на лапу и пригрозил, если что, наизнанку вывернуть — всех, начиная с главврача и кончая последней санитаркой. Днепропетровск — город большой, народ там жил тертый, многое повидавший и хорошо понимавший, чьи слова следует принимать во внимание, а чьи нет. К словам Паштета в роддоме прислушались, сделали, что могли, но ребенка спасти все равно не удалось — родился он мертвым, со страшно деформированной головкой, на которую, видно, пришелся один из тех ударов ногой.

Через день Паштет заехал в больницу — просто так заехал, проверить, хорошо ли его понял главврач. Ну, натурально, перед посещением больной он зарулил на рынок, купил там каких-то витаминов — ананас, помнится, купил, бананов каких-то, что ли, или апельсинов… Как положено, в общем. Цветы покупать не стал — не та была ситуация. Ананас больную удивил — она его, оказывается, сроду не пробовала и даже в руках не держала, видела только издалека и даже не знала, сладкий он или, к примеру, соленый. Ножа, чтобы разрезать это диво, у нее, натурально, не было, и пришлось Паштету доставать свое именное, подаренное братвой перо с пружинным лезвием и крошить экзотический фрукт на дольки. Ну и, как водится, слово за слово… В общем, второй раз Паштет отправился в больницу уже с цветами — со здоровенным веником, в котором чего только не было…

Вот в этот второй визит все и решилось. Девчонка уже немного начала ходить. В больнице ее отмыли, причесали и даже губы подкрасили — кто-то из соседок по палате постарался. Они, бабы, все просекают на год раньше, чем мужики, и существует единственный способ сделать так, чтобы они тобой не управляли, — держаться от них подальше. В общем, Паштет вышел с ней в больничный садик, поговорил с полчаса и решил… Не жениться, нет, а для начала просто помочь, подставить плечо — во искупление грехов, что ли…

Вот и подставил… Неужели целых два года, обнимая его, Павла Пережогина, она представляла, что милуется со своим Юрченко? Ни разу имена не спутала, Денисом не назвала, и на том спасибо…

«Да нет, это какое-то фуфло, — решил Паштет. — Если бы она его любила, то не стала бы мне сдавать. Разве что из ревности… Ну, так ей тогда хитрить со мной незачем. Сказала бы просто: оторви ему башку и в задницу засунь — я бы и оторвал, и засунул бы в лучшем виде, и даже думать бы не стал, в отместку она это или из ревности. За такие дела живьем закапывать надо, и я бы его закопал и сказал бы, что так и было. А она сказала совсем другое. Девчонку, сказала, спаси, а с ним делай что хочешь, только не убивай, рук не пачкай. Девчонку, соперницу, ей жалко, обо мне она заботится — чтобы, значит, рук не замарал, — а с ним, с Юрченко, делай что хочешь… Ну, может, это только для того, чтобы я их с этой девкой по разным углам развел. Так ведь не дура же она! Она меня насквозь видит и не могла не знать, что я его все равно грохну. Так какой ей прок с любовника, от которого даже могилки не останется? Я бы на ее месте, если бы любил, первым делом постарался бы убрать девчонку, а в самом крайнем случае, если бы это не помогло, — обоих, чтоб уж никому моя любовь не досталась…»

Долли и телохранитель Хохла вернулись минут через пятнадцать, не больше. В супермаркете они приобрели кое-что из еды, пару пакетов сока, а также два одинаковых складных ножа и аккуратную стальную фомку — излюбленное орудие взломщиков всех времен и народов. Любопытный Хохол сразу схватил один из ножей и стал оценивающе разглядывать. Нож был китайский, с тупым лезвием из отвратительной стали, хлипко болтавшимся в прорези рукоятки, но вид имел солидный и устрашающий — если не приглядываться, конечно.

— Фуфель, — заявил Хохол, возвращая нож.

— А кто спорит? — сказал его земляк, пряча нож в карман. — В хозяйственном отделе заблудиться можно, а путного ножа днем с огнем не сыщешь.

— Хороший нож денег стоит, — сказал Долли, засовывая фомку под мышку, как градусник. — И выбрасывать его жалко, а в самолет с ним не пустят.

Все согласились. Долли с лязгом забросил фомку в багажный отсек джипа, и они в полном согласии продолжили свою поездку, которую неугомонный Хохол с самого начала окрестил «жоп-туром», имея в виду, наверное, что, когда они доберутся до Юрченко, тот окажется в глубокой заднице.

Долли гнал как на пожар, — не потому, что они так уж спешили, а просто потому, что машина была хороша, а дорога — и того лучше. В результате километрах в ста от Льежа их остановила полиция и содрала чудовищный штраф за превышение скорости. Спорить было затруднительно — мешал языковой барьер, да и ситуация была ясна, — поэтому Долли ограничился тем, что обозвал полицейских мусорами, и безропотно заплатил требуемую сумму.