Андрей Воронин - Хранитель света

— Сюда, — внезапно высовываясь из-за угла дома, позвал Долли. — Задняя дверь свободна, замок — дерьмо… Европа! — добавил он пренебрежительно, когда Паштет и Хохол, оставив Грицко на стреме, присоединились к нему. — По всему фасаду роллеты, а сзади — хоть на машине заезжай.

Они обогнули дом и остановились перед задней дверью, на мощеной дорожке, по обе стороны которой во мраке смутно виднелись заросшие сорняками клумбы. Здесь было темнее, но Паштет все равно увидел, что Долли прав: на выходивших сюда двух окнах первого этажа вместо роллет стояли хлипкие узорчатые решетки, а покрытая облупившейся масляной краской дверь и вовсе не была защищена.

Долли с ухваткой бывалого взломщика вогнал конец фомки в зазор между дверью и косяком, поднажал, а потом резко толкнул фомку вперед, навалившись на нее всем телом. Раздался противный скрежет, что-то щелкнуло, хрустнуло, дверь распахнулась, и по плитам дорожки со звоном запрыгал сломанный язычок замка.

— Хелло, Долли! — осклабился Долли, носком ботинка распахивая дверь пошире. — Я же говорю, замок — говно.

— Тише ты, — прошипел Паштет. — Чего орешь? Не у себя в сортире. Услышат — поднимут шум, даже свалить не успеем.

— Да нет здесь никого, — возразил Долли.

Хохол уже был внутри. Он пощелкал выключателем, обо что-то споткнулся в темноте и тихо выматерился.

— Света нет, — сказал он. — Черт, где у них тут распределительный щиток?

— А хрен его знает, — сказал Паштет, вместе с Долли на ощупь входя в кромешную, пахнущую пылью и старым табачным дымом темноту. — Вот блин, неужели они действительно свалили?

— Ничего, — сказал из темноты Хохол. — В крайнем случае отгоним машину и подождем их здесь. Что ты хочешь, гуляет молодежь… Вернутся, никуда не денутся.

— Да вряд ли.

Эти слова были произнесены негромко, но вполне отчетливо. Паштет решил, что это Долли опять демонстрирует свой природный скептицизм, но голос раздался у него за спиной, со стороны двери, а Долли шуршал ладонями по обоям впереди — нащупывал дорогу в кромешной темноте. Там, позади, у двери, некому было стоять, кроме зачем-то покинувшего свой пост Грицко, однако фраза прозвучала чисто, без украинского акцента. Это мог быть Юрченко, вовремя заприметивший гостей и обошедший их с тыла, но такое предположение Паштет сразу отмел: увидев их с Хохлом, Юрченко сразу же рванул бы на все четыре стороны, даже если бы в руках у него был скорострельный пулемет.

Все эти мысли пронеслись у него в голове за какую-то долю секунды, пока он оборачивался. Ему показалось, что этот процесс занял чертовски много времени, на самом же деле это было не так: Паштет пребывал в отличной форме и всегда славился быстрой реакцией, так что повернулся он едва ли не раньше, чем отголосок только что произнесенной фразы окончательно заглох в пыльной темноте.

Он увидел заслонившую серый прямоугольник дверей черную фигуру, гораздо более высокую и громоздкую, чем фигура Дениса Юрченко. В следующее мгновение со стороны двери прямо в глаза Паштету ударил сноп яркого электрического света, совершенно его ослепивший.

— Хелло, Долли! — испуганно воскликнул Долли где-то позади.

Фонарь погас. Ничего не видя перед собой из-за плававших перед глазами зеленоватых кругов, Паштет рванулся вперед и со всего маху налетел подбородком на выскочивший из тьмы тяжелый кулак.

На лестничной площадке Юрий остановился. Его как-то вдруг осенило, что, просто выкатившись на улицу через парадную дверь, он рискует схлопотать пулю от бандита, оставшегося на стреме. Для того он, бандит, там и стоял, чтобы его приятелям никто не мешал.

«Стоп, — сказал себе Филатов. — Давай-ка не пороть горячку. Надо подумать. Почему, собственно, я решил, что это именно бандиты? С чего это вдруг — на стреме, бандиты? Может, это просто гости приехали, а то и вовсе родимая ФСБ…»

Но это была, конечно, полная чушь. Все вышеперечисленные категории граждан были Юрию хорошо знакомы, и он буквально кожей ощущал, что там, на улице, бандиты, знакомые российские отморозки, а не разгневанный рогоносец с друзьями и не налоговые инспекторы. То, как уверенно и беззастенчиво они орудовали, и в особенности то, как говорили — тон, построение фраз, даже тембр голосов, — не оставляло места для сомнений: в тихий и законопослушный пригород Льежа пожаловала русская братва.

Тут ему некстати пришло в голову, что полицию, которую не захотел вызывать он, запросто может вызвать кто-то из соседей — собиратель сучков из коттеджа слева или лихая бабуся с мопедом из дома напротив. Братва устроит пальбу и либо уйдет, либо окажется в здешнем участке, а его, Юрия, непременно припутают к этому делу в качестве сообщника по той простой причине, что он тоже русский. Потом это недоразумение, конечно, разъяснится, но вместе с недоразумением разъяснится и многое другое — в частности, некоторые детали, в которые Юрию не хотелось посвящать бельгийские власти…

В общем, братву надо тихо нейтрализовать, пока эти быки не наделали шуму. Это означало, что надо торопиться, но не пороть горячку, а сначала думать, а потом начинать бить морды.

«Вот спрашивается, — думал Юрий, возвращаясь обратно в квартиру и отыскивая в кладовке мощный фонарь на шести цилиндрических батарейках, — кому я все время мешаю? Сижу тихо, никого не трогаю… починяю примус, как булгаковский Бегемот. И вдруг приезжают какие-то, и надо идти и бить им морды, потому что договориться с ними по-хорошему, конечно же, не получится. Надо… Кому надо? Мне, что ли? Дудки, мне такого счастья даром не надо…»

Он немного лукавил перед самим собой, выдавая желаемое за действительное, и все его соображения по поводу необходимости вмешательства в происходящие события даже ему самому казались спорными. Наверное, он мог бы отсидеться за шторами, а в случае чего просто уехать, тем более что уехать отсюда ему давно хотелось. Но его натура бурно восставала против такого образа действий. На самом деле все было просто: ребята из соседнего коттеджа показались ему симпатичными, а родная российская братва во все времена вызывала у него острое желание разбить кому-нибудь морду. Братва имела к молодой паре из соседнего дома какие-то претензии, а Юрий Филатов был не прочь эти претензии удовлетворить — по-своему, конечно. И даже еще проще: он здорово засиделся в своем добровольном изгнании, и ему хотелось подраться, почесать кулаки, да не просто так, об кого попало, а со смыслом — за справедливость, значит…

Окно гостиной выходило в тихий внутренний дворик, отделенный от соседнего невысокой каменной оградой. Стена дома здесь, как и в соседнем коттедже, была густо увита плетями дикого винограда. Юрий очень сомневался, что эти плети способны выдержать его немалый вес, но иного выхода не было. Он свесил ноги наружу, лег животом на подоконник, нащупал носками кирпичный выступ под окном и утвердился на нем, держа в зубах фонарь. С некоторой опаской ухватившись за виноградные плети, он сильно потянул их на себя, проверяя на прочность. Виноград зашуршал, но выдержал. Тогда Юрий вознес к небесам коротенькую безмолвную молитву, присел бочком на узком кирпичном карнизе и по одной спустил ноги вниз. На какой-то страшный миг он всем своим весом повис на лозе, как диковинная переспелая виноградина, готовая вот-вот сорваться и со страшным шумом обрушиться на каменные плиты двора, но в следующее мгновение его ноги нащупали под собой опору, и он твердо стал на наличник нижнего окна.