Андрей Воронин - Хранитель света

Через некоторое время стало ясно, что Юрий дерется в основном только с одним противником, остальные только мешали, создавая ненужную толчею. До сих пор этот противник почему-то себя не проявлял, и Юрий сообразил, что это и есть тот самый третий, которого он свалил в начале драки ударом в подбородок. Это делало противнику честь: после такого удара далеко не каждый сумел бы подняться на ноги, да еще и принять самое живое и непосредственное участие в боевых действиях. У парня была по-настоящему крепкая голова, и, как вскоре выяснилось, он неплохо знал бокс. Юрий ощутил это на собственной шкуре и, в свою очередь, дал противнику почувствовать, что тоже кое-что умеет. Он даже начал получать от драки что-то вроде удовольствия, но длилось это, увы, совсем недолго: кто-то, отлетев в очередной раз на пол, случайно наткнулся на оброненный Юрием фонарь и сделал так, что стало светло. Свет ударил Юрия по глазам, как железный лом; он невольно зажмурился, и тут на нем повисли с двух сторон, не давая шевельнуть руками, и противник, знавший бокс, мастерски ударил его в солнечное сплетение. Юрия согнуло пополам; качнувшись пару раз, он упал на одно колено.

«Чертова глупость, — подумал он. — И зачем я сюда полез? Ведь зарежут, как кабана, и даже фамилию не спросят…»

Его несколько раз ударили ногами; он пытался отбиваться, но это уже было не то, потому что драться по-настоящему, стоя на коленях, он не мог, а подняться на ноги никак не получалось — не давали ему подняться. Вдобавок кто-то из них — кажется, тот здоровяк с седыми висками, — отойдя в сторонку, занимался тем, что прицельно светил Юрию в глаза фонарем, ослепляя его и давая дружкам возможность видеть противника.

В конце концов его повалили и стали так ожесточенно пинать ногами, словно он вдруг превратился в футбольный мяч, а они — в игроков сборной, сражающейся за золотые медали в финале чемпионата мира. Потом это вдруг прекратилось, футболисты расступились, и Юрий, с трудом открыв заплывшие глаза, увидел здоровяка с седыми висками — встрепанного, с потной разбитой физиономией, с огромным фингалом под левым глазом, в разодранной, свалившейся с жирного плеча рубашке, но по-прежнему в галстуке, нелепо болтавшемся на блестящей от пота голой груди. Это было приятное, милое сердцу и радующее глаз зрелище, но тут здоровяк снова направил фонарь Юрию в лицо, и ему пришлось зажмуриться.

— Крепкий, собака, — с удивлением произнес здоровяк. — Гляди-ка, щурится! Значит, живой и даже в сознании. Интересно, каким ветром его сюда надуло? Ты кто, землячок?

Юрий разлепил губы и хрипло, с трудом выговорил:

— Кто, кто… Конь в пальто!

— Тю, дурной! — сказал плотный крепыш, который сначала стоял на стреме, а потом своим вмешательством решил исход драки. — Сначала драться лезет, потом грубит… А вот мы его сейчас ножиком. Хлопцы, кто-нибудь мой ножик бачив? Нема ножика, шо ты будешь робиць! Ничего, я его зараз руками задавлю…

— Отвали, — сказал тот, который знал бокс, и оттолкнул украинца широкой ладонью.

— Шо? — с оттенком презрения удивился тот. — Ты кто? Папа Римский? Или этот… Красный Крест?

— Глохни, Грицко, — вмешался здоровяк с седыми висками, утирая потное окровавленное лицо концом своего превратившегося в грязную тряпку галстука. — Глохни, я сказал! Паштет дело говорит. Мы зачем сюда приехали — разве этого мочить? Надо же узнать, куда наши птички улетели.

— А мне по барабану, — отступая на шаг, недовольно проворчал Грицко, — шо того фраера мочить, шо этого…

Боксер, которого здоровяк почему-то именовал Паштетом, с трудом опустился перед Юрием на корточки, свесив между колен большие ладони с разбитыми в кровь костяшками пальцев. Лицо у него было грубое, на подбородке виднелся солидный кровоподтек, и еще один, на глазах меняя цвет, наливался на правой скуле.

— Ну что, справились? — спросил Юрий, чтобы потянуть время.

Как ни странно, Паштет отлично понял, что он имел в виду, — видимо, почуял в Юрии достойного противника.

— Ты еще заплачь, — посоветовал он. — Можно подумать, это не ты на нас, а мы на тебя наехали. Ну так как, браток, базарить будем или тебя сразу замочить?

— Мочить — не геморрой лечить, — ответил Юрий. — Не о чем нам с тобой базарить. И не браток я тебе, понял? Я таких братков, как ты, знаешь, сколько закопал?

— А зачем? — неожиданно спросил Паштет.

— А затем, что не люблю, когда по живым людям, как по асфальту, ходят да еще и поплевывают: я король, а вы — грязь…

— А ты не грязь?

— Да уж как-нибудь не грязнее тебя.

Паштет потрогал подбородок и вздохнул.

— Это тебе только кажется, — сказал он. — Ты хоть знаешь, на кого работаешь? Ну давай, говори, куда твои хозяева свалили. Вернутся когда?

— А ты подожди, — посоветовал Юрий. — Авось чего-нибудь дождешься… Да ты уже дождался, — добавил он, услышав в отдалении заунывный вой полицейской сирены.

— Тикай, хлопцы! — пятясь к дверям, воскликнул впечатлительный Грицко.

— Хелло, Долли! — опять сказал парень с фигурой баскетболиста, беспокойно озираясь и вертя в руках тяжелую фомку, будто не зная, куда ее засунуть. — Все-таки какая-то падла проснулась и настучала.

— Здесь это без проблем, — подтвердил Юрий. — Раз — и ты за решеткой. Два — и ты на родине, а там тебя ждут не дождутся…

Паштет решительно встал.

— Валим, — сказал он. — Долли, прибери здесь. Только по-быстрому. Все, братва, валим, валим, валим!..

Он устремился к дверям, за ним потянулись остальные. Парень с баскетбольной фигурой, по кличке Долли, задержался.

— Ну что, мужик? — проворчал он. — Говоришь, много братков закопал? Теперь, выходит, твоя очередь. Давай без обид, о’кей? Ну, хелло, Долли!

Юрий успел подумать, что это, наверное, неплохо — умереть не от рака, туберкулеза или инфаркта, а вот так, в драке. Потом он вспомнил, что это не его мысль, она принадлежала покойному Адреналину, который обожал поговорить на эту тему, открывая вечер в своем подпольном клубе, и помер-таки в драке, и даже не в драке, а в настоящем бою с озверевшими от его выходок лохотронщиками. В это время Долли махнул фомкой, мир взорвался ослепительно-белой вспышкой, и стало темно.

Полковник легко, по-молодому спустился с высокого каменного крыльца к поджидавшему его такси, открыл дверцу, но сел не сразу, а сначала обернулся и отыскал взглядом высокое стрельчатое окно на третьем этаже, восьмое от угла. Маячившее за темным стеклом бледное лицо испуганно отшатнулось, занавеска качнулась и упала. Полковник сухо улыбнулся уголком рта, сел в такси, захлопнул дверцу, положил рядом с собой портфель и только после этого назвал шоферу адрес.

Шофер, небритый детина с засаленными черными волосами и предательски алевшим носом, одетый, несмотря на теплую погоду, в сильно поношенную коричневую кожанку, лихо газанул и с ходу вклинился в плотный поток автомобилей, катившийся мимо университетского городка.