Андрей Воронин - Хранитель света

Даша была шокирована; Денис тоже. Она не подозревала, что всю жизнь прожила дура дурой, и была очень неприятно поражена этим открытием; Денис же, похоже, никак не мог оправиться после того, как узнал, что в чем-то превосходит свою принцессу. Правда, Даша оправилась от шока первой и удивила Дениса, придумав, как извлечь пользу из найденного «гиперболоида». На следующий день Денис оседлал трескучий, купленный за бесценок у какого-то алкаша мопед и укатил на нем в ближайший райцентр, откуда вернулся с дешевым отечественным фотоаппаратом, пленкой и набором химикалий для проявки и печатания фотографий. Даша понятия не имела, как управляться с архаичной «Сменой», не говоря уже о том, чтобы вручную печатать снимки. К счастью, все это знал Денис. Процесс печатания фотографий заворожил Дашу, в нем было что-то романтичное, сродни тому чувству, которое она испытала, лежа на полке в бане и сладко вздрагивая от ударов распаренного березового веника. Это было что-то из прошлого века: ванночки, красный фонарь и изображение, которое само собой проступает на погруженном в прозрачный раствор листке белой бумаги.

Выбрав из груды отщелканных фотографий самую жуткую, они решили отправить ее Андрею Васильевичу Казакову. Отправлять конверт по почте было нельзя: Казаков думал, что они в Европе, и Даше хотелось, чтобы он пребывал в этой уверенности и дальше. Поэтому было решено, что снимок в Москву отвезет Денис. Даше ужасно хотелось поехать самой, но она понимала, что это опасно, и скрепя сердце отправила в город Дэна. Кто бы только знал, чего ей это стоило! Впрочем, Денис, кажется, знал и, уходя утром из дома, сказал: «Только ты, Дарья, того… Ты меня дождись, ладно?» — «Я дождусь, — сказала Даша, — только ты сам вернись. Не бросай меня, ладно? Я тут без тебя пропаду. Пообещай, что вернешься». — «Смешная, — сказал тогда Дэн. — А ты бы не вернулась?» — «Я бы обязательно вернулась», — сказала Даша с уверенностью, которой вовсе не испытывала.

И вот он вернулся — увы, непобедивший, но и непобежденный. Даша вдруг испытала такой прилив благодарности, такую нежность к этому человеку за то, что он не бросил ее здесь одну, что простила ему даже то, что он заставил ее готовить суп из сухого концентрата, а сам в это время валялся в постели, как постоялец пятизвездочного отеля.

— Слушай, — сказала она, помешивая уродливой ложкой неаппетитное варево, — а откуда ты ему звонил? Из таксофона?

— Еще чего. — Денис подошел к ней сзади, обнял за плечи и поцеловал за ухом. — Знаешь пословицу: с кем поведешься, от того и наберешься?

— Ну? — сказала Даша.

— Ну, я заглянул в МГУ… на филфак, кажется. Походил по коридорам, потолкался среди молодежи… Какая-то девчонка говорила по мобильному, а потом бросила его в сумочку, и ушла в туалет — курить, наверное. А сумочку оставила на подоконнике. Ну, я и того… воспользовался. Поговорил и вернул, все по-честному. А если девчонку вычислят по номеру, нам-то что? Пусть думают, что тебя похитила целая банда. Одни удерживают тебя в каком-нибудь бельгийском подвале, а другие здесь, в Москве, присматривают за папашей, чтобы не наделал глупостей… Ну что, я способный ученик?

— Более чем, — сказала Даша. Ее вдруг осенило. Она повернулась к Дэну лицом и, хмуря тонкие брови, спросила: — Послушай-ка, а кроме мобильного, ты из ее сумочки ничего не взял? Откуда у тебя деньги на дорогое вино?

Дэн, ничуть не смутившись, пожал плечами.

— Да все оттуда же, из сумочки. А что?

— Ты… — Даша задохнулась. — Да ты… Да как ты мог? Как ты мог до такого унизиться?

— До какого — такого? — Денис выглядел искренне удивленным. — Да ты чего, Дарья? Как будто не ты у бельгаша в магазине мобилу свистнула, а потом на дорогу выбросила.

— Это другое, — непримиримо сказала Даша. — Мне нужно было позвонить.

— А мне нужно было купить любимой девушке еды и хорошего вина, раз уж еда дрянная, — возразил Дэн. — Не ощущаю разницы. С точки зрения закона ты украла у того бельгийца больше, чем я у этой девчонки. Больше, по крайней мере, вдвое… А если судить с точки зрения Библии — не укради и так далее в том же духе, — так ведь что мобильник, что кошелек, что мешок картошки, что два миллиона баксов — все едино.

— Все равно, — сказала Даша, — красть деньги из дамской сумочки — низко.

— А красть два миллиона из папиной кассы — высоко? Ты, Дарья, это брось. Кража — она кража и есть, сколько бы ты ни украл. И, между прочим, у тех, кого обворовали, реакция всегда одинаковая — взять дубину и по плечам, по башке, да так, чтобы вдребезги, как арбуз. И неважно, что ты украл — «Мерседес» или подштанники с бельевой веревки. Поэтому умные люди крадут исключительно у государства — оно само законов понавыдумывало, вот пусть само их и соблюдает. А по закону человека за кражу насмерть убивать нельзя. Эх, ты, принцесса… Выбрось ты, наконец, из головы книжки, которые в детстве читала! Ну, иди ко мне, я тебя пожалею…

Даша хотела его оттолкнуть, но вместо этого вдруг бросилась ему на шею и разрыдалась. Ложка со звоном упала на пол, и Денис отпихнул ее ногой. Он гладил Дашу по волосам, приговаривая: «Ну, глупая, ну, перестань… Ну, что такое? Такая уж она, жизнь, что ж тут плакать… Ну, брось, Дарья, все будет хорошо…»

Потом за спиной у Даши что-то громко зашипело, в воздухе вкусно запахло грибным бульоном, а потом, сразу же, — паленым. Даша вырвалась и бросилась спасать свое варево. Она выключила электроплитку, но суп продолжал упорно выпирать через край кастрюли, заливая раскаленную докрасна спираль и сразу превращаясь на ней в прикипевший уголь. Даша беспомощно оглянулась на Дениса. Тот покачал головой, отодвинул Дашу в сторону, как табуретку, и прямо голыми руками, даже без тряпки, сорвал испачканную прикипевшим супом кастрюлю с плиты. Шипя сквозь зубы, он брякнул кастрюлю на стол. Из кастрюли столбом повалил ароматный пар, на дне ее плескалось граммов двести мутной, пахнущей грибами и мясом жижи — все, что осталось от их обеда.

— Ну вот, — кусая губы, чтобы не заплакать, сказала Даша, — вот и поели… Вот такая у тебя хозяйка, вот такая заложница…

— Ерунда, — успокоил Денис. — Подумаешь! У нас есть хлеб, копченая колбаса и красное вино. Хорошее. Это же пища богов! Сейчас мы нарежем побольше хлеба, порубим колбасу на пятаки, наедимся, как два дурака на свадьбе, и выпьем.

— А за что? — спросила Даша, улыбаясь сквозь слезы.

— Как это — за что? За любовь! Или ты против?

— Нет, — сказала Даша, насухо вытирая глаза подолом свитера, — я — за. Договорились. Выпьем за любовь.

На следующий день после визита Полковника Юрию принесли в палату мобильный телефон. Сестра, которая это сделала, долго что-то втолковывала Юрию, тыча наманикюренным пальчиком то в дисплей, то в кнопки, что-то про роуминг, про меню… Юрий, честно говоря, ничего из ее объяснений не понял, но переспрашивать не стал, тем более что пользоваться мобильником умел и без нее — в конце концов, не в лесу вырос, а в Москве, которая не чета этому занюханному Льежу, не говоря уже о Мелене, в котором жителей, как в захудалой подмосковной деревушке, — кот наплакал. Что он понял, так это то, что Полковник всерьез положил на него глаз и даже не поскупился на мобильник — чтобы, значит, Юрий мог в любой момент, даже не вставая с кровати, позвонить по номеру, указанному в оставленной им визитке. Платить за звонки, надо полагать, тоже собирался Полковник — сестра этого не сказала, но это, по мнению Юрия, подразумевалось само собой. Поэтому он первым делом позвонил в Москву, Димочке Светлову, очень мило с ним поболтал и, между прочим, сказал, чтобы тот не дергался и не напрягал свои сомнительные связи во «внутренних органах» — дело уладилось само собой, без его, Димочки, вмешательства. Закончив этот разговор, Юрий стал думать, кому бы еще звякнуть, но звякать, как оказалось, было некому, за исключением Полковника, звякать которому Юрий пока не хотел.