Андрей Воронин - Хранитель света

— Казакова? — Паштету показалось, что Хохол как-то подобрался, чуть ли не принял охотничью стойку, как легавая, учуявшая дичь. — Дарья Казакова из Москвы? Дай-ка, дай-ка, покажи-ка адресок…

Паштет, ничего не понимая, сунул ему техпаспорт. Хохол вчитался в адрес, задумчиво почмокал губами, покачал головой и сказал:

— Ай-яй-яй! Ну, Паша! Ну мы с тобой и лохи!

— Говори за себя, пожалуйста, — вежливо окрысился Паштет.

— Да брось, брось, Паша! Дома будешь по понятиям разбираться! Ну хорошо, я лох, а ты весь в белом… Доволен? Ай-яй-яй! И что бы ты, Пашенька, без меня, толстого старого лоха, делал?

— Отправление скоро, — мрачно напомнил Паштет, отбирая у него техпаспорт. — Может, ты все-таки перестанешь кривляться и скажешь, в чем дело? Что ты такое вычитал в этой бумажке, что тебя прямо распирает?

— Сказать? — с сомнением переспросил Хохол. — А может, не говорить? Да нет, придется сказать. А то потом ты сам сообразишь и будешь на меня обижаться, что я с тобой не поделился. Эх, Паша!.. Ты про «Казбанк» слыхал? А кто им заправляет, знаешь? Казаков Андрей Васильевич! Я с ним когда-то дела имел, та еще сволочь…

— Погоди, — сказал Паштет, — не сепети. Мало ли в Москве Казаковых?

— Навалом, — согласился Хохол. — Да только не у каждого Казакова в Москве собственный банк, дочь по имени Даша и вот этот самый адрес, который в техпаспорте записан.

— Опа, — сказал Паштет.

— Хелло, Долли! — согласился Долли, который, черт бы его побрал, стоял рядом и все слышал.

— Вот так-то, — сказал Хохол. — Что ж ты, Паша? Коренной москвич, деловой пацан, а таких важных людей не знаешь. Короче, мы с тобой, считай, с головы до ног в шоколаде. Девка домой подалась, к папочке под крыло, и Денисочка наш, фраер беспонтовый, непременно за ней потянулся, потому что она — это легкие бабки, а где легкие бабки, там и он. Так что мы свое возьмем: я — бабки, а ты, как собирался, висюльки на зеркало, волосатые такие…

Он громко, на весь перрон, заржал, очень довольный всем на свете — и собой, и своей плоской остротой, и неожиданно подвалившим фартом, и открывшимися впереди перспективами. Паштет механически прикинул в уме: сто тысяч долга, плюс проценты аж за два года, плюс компенсация морального ущерба… Получалась совершенно фантастическая сумма, которую при умелой раскрутке вполне можно было вытянуть — если не из девчонки, то из самого банкира Казакова. По всему выходило, что, выудив у Паштета обещание не взыскивать с Юрченко своих денег, Хохол нагрел компаньона на очень приличную сумму — тысяч на двести, двести пятьдесят. «Вот сука жирная, — подумал Паштет. — Что ж, уговор дороже денег. Главное, чтобы потом он этого фраера грохнул. А Хохол обязательно грохнет, на то он и Хохол. Значит, все в порядке, и обижаться мне не на что…»

Безликий женский голос из репродукторов что-то скороговоркой пробормотал по-немецки, Хохол перестал ржать, посмотрел на часы, посерьезнел и пожал Паштету руку.

— В Москве созвонимся, — сказал он, уже стоя в тамбуре.

Паштет кивнул, попрощался с Долли, кивнул Грицко и сразу пошел прочь, не задержавшись даже для того, чтобы помахать пацанам рукой.

До Москвы Паштет добрался без проблем. Тачка у него была классная, не паленая, документы чистые, лопатник толстый, а что касается совести и прочих тонких материй, то до этого никому не было дела, даже самому Паштету, — со своей совестью он привык разбираться без посторонней помощи.

Жене он ничего не сказал, новой машиной не похвастался — язык у него не повернулся, если честно. Сказал только, что Юрченко на месте не застал, но что разыщет его непременно — годом раньше, годом позже, но разыщет; на вопрос же о синяках на своей физиономии коротко ответил, что вышла дорожная неприятность — ну типа недоразумение с тамошней братвой, которая шарила по вагонам, щипала богатых фраеров.

Снова задавать жене вопросы о том, кто предупредил Юрченко и организовал засаду в его доме, Паштет не стал. Это там, далеко, он еще мог ее в чем-то подозревать, сомневаться в ней и даже ревновать, а стоило ему вернуться, посмотреть на нее, услышать ее низкий грудной голос, как все его подозрения будто ветром сдуло.

Тем не менее, оставшись дома один, Паштет просто так, для очистки совести, понатыкал жучков во все телефоны, сколько их было в квартире, а потом, улучив момент, всадил жучка и в машину жены. По вечерам, запершись в ванной, он надевал наушники и прокручивал километры магнитофонной пленки, но все напрасно: ничего на ней не было, на этой пленке, а если что и было, так непременно какая-нибудь чепуха — про парикмахерскую, про сауну, про нового массажиста, который в подметки не годится старому…

Разумеется, вернувшись в Москву, Паштет занимался не только тем, что по наущению Хохла шпионил за собственной женой. Были у него и другие дела, более важные, — бригадой руководить, собирать дань, подбивать бабки, решать спорные вопросы с соседями, которых за неделю его отсутствия накопилось предостаточно. За всем этим не забывал Паштет и о Юрченко: расставил вокруг банка и квартиры Казакова своих пацанов и, ничего не объясняя, велел фотографировать каждую бабу моложе сорока лет, которая туда входила. На мужиков он велел внимания не обращать: не верилось ему, что Юрченко окажется настолько глуп, что сам полезет туда, где его дожидаются. Фотографии ему доставляли каждый вечер, он их тщательно просматривал и отправлял в уничтожитель бумаг, где они под замогильный вой бешено крутящихся ножей благополучно превращались в тонкую лапшу. Все было не то. Даша Казакова вместе со своим приятелем как сквозь землю провалилась.

Хохол тоже был в Москве и действовал по своим каналам: пытался окольными путями нащупать связи банкирской дочки, чтобы выйти на Дашу через ее подружек. Дело у него продвигалось туго, едва ли не хуже, чем у Паштета: личная жизнь людей, принадлежащих к тому же кругу, что и банкир Казаков, охранялась очень строго, своих там знали в лицо и по имени, а чужих видели за версту и не подпускали. Возможно, Хохол мог бы чего-то добиться по этой линии, если бы тряхнул своим знакомством с Казаковым, но тогда вся эта затея потеряла бы смысл, и Хохлу пришлось бы уносить ноги.

Между тем Паштету донесли, что поезда южного направления вместе с загорелыми отпускниками и навьюченными гастарбайтерами начали приносить с солнечной Украины рослых, коротко стриженных ребят с широкими плечами, чугунными мордами и весьма характерными манерами. Днепропетровская братва ни с того ни с сего вдруг валом повалила в Москву, и буквально за три дня ее здесь набралось человек сто, если не все двести, — две сотни наглых, отъевшихся харь, две сотни ножей и столько же стволов, в любую минуту готовых взорвать город изнутри. Вели они себя на удивление тихо, ни во что не лезли, никого не трогали, и эта тишина очень не нравилась Паштету. Было непонятно, что затеял Хохол и по какой причине стягивает на чужую территорию свои войска, но с некоторых пор Паштет начал чувствовать себя так, словно сидел верхом на пороховой бочке с дымящейся сигаретой в зубах. Он терпел целых три дня, а потом все-таки принял меры, позвонил куда надо, сказал кому следует пару слов, и буквально на следующее утро грубые московские менты развернули масштабную кампанию по отлову и выдворению за пределы России граждан Украины, проживающих в Москве без регистрации. Отловить и выдворить удавалось, естественно, далеко не всех, а те, кого уже выдворили, пытались любыми путями вернуться обратно, но Паштет и не ждал от этой акции чего-то большего; это был способ напомнить Хохлу, что здесь он не дома, а в гостях и должен вести себя соответственно.