Павел Дартс - Крысиная башня-2

— Ничо не думаю. Давай хернёй не станем маяться, а? Нету никаких «там» и «здесь». Есть только «здесь».

— Ну не скажи… очень там всё логично у него выстроено; недаром Серый сам в это верит, — что был «там», но вернулся. Почему-то. И «здесь», получается, все самые жёсткие человеческие качества в тебе сконцентрировались. Мои, в смысле, качества — но тут «в тебе». А там, получается, всё только во мне…

— Херню какую-то несёшь.

— Не хочешь, — не слушай. Нет, что-то в этом есть… Я вот замечаю, что я постепенно становлюсь жёстче, что ли. Я таким раньше не был. Чтобы пацана вот так вот… нет, раньше бы не смог. Да, жёстче становлюсь. А ты, напротив… не замечал?? Может, тебе самому не заметно — а со стороны видно! Я меняюсь. Далеко не факт, что смог бы раньше вот так-то.… А ты б — смог. А, Толян?

— Не.

— Что «не»??

— В смысле я б стрелять не стал.

— Почему??..

— Патрон. Звук. Зачем окружающих оповещать, что тут какая-то разборка? Опять же ствол чистить. Для таких вещей нож есть.

— Ааа… — Олег выдохнул, — Вон что.… Да не, извини, тут уж пацан пулю заслужил. Резать его ножом — это было бы уж слишком!..

— Ну, может быть. Но я говорю в принципе.

— И ты меняешься. Не замечал?

— Чего? — с подозрением покосился на брата Толян, — Чего я замечать должен? Что — добрею прям на глазах? Ага. Ну да. Замечаю. Каждый день, хы. Скоро буду куклам платья гладить и плакать над сериалами из коллекции твоей бывшей, ага.

— Нету у неё там сериалов, только херня феминистическая…

— И ты тоже. Меняешься, брат! В июне, когда ты только сюда, к нам приехал, ты не такой был. Нет, конечно и сейчас ты можешь и пристрелить, и голову отрезать, я не сомневаюсь. Но чтоб раньше ты так из-за какой-то… тёлки стал переживать — нереально!

— Из-за какой?.. А, ты про Элеонору? Нууу, братан, тут особая история…

— Вот. Особая. А раньше ты не был способен на «особые отношения». А тут…

— Олежа, давай, нах, тему сменим. А то я расплачусь! — фыркнул Толян, — Не про меня. А вот чтоб ты чего-то там менялся, «жесточал», я что-то не замечаю!

— Ну почему же…

— Вот потому же! Вот давай — вот Серый повёз в Спецов детский сад продукты для этой… как его? Для Маши этой, ну, девчонки, что у бомжей забрали. А нафига? Вот что это даёт??

— Толян. Ты что — предлагаешь ребёнка убить? Ты совсем, что ли?..

— Да… — Толян помялся, — Ну почему обязательно «убить». Хотя с деловой точки зрения оно, может, того и стоило б. Кто она нам? Но вообще… Вот посмотри — что вот ты о бедующем этой девчонки думаешь? А?

— Ну как что… Живёт и пусть живёт. Что мы, одного лишнего ребёнка не прокормим?

— Прокормим. Хотя, в общем, при нынешних условиях это бы и нафиг надо. Кто она нам, повторюсь? Кто мы ей? Люди, убившие её родителей. Сколько бы мы её ни кормили. Вот и думай.

— Мммм… — Олег изумлённо посмотрел на брата, — В общем верно… Но… но выхода другого я не вижу…

— А вот — думай.

Дальше ехали молча. Потом Олег, раздумывая, проговорил:

— Знаешь, что на ум приходит?.. Слышал — в Турции были янычары? Нет, не слышал? Так вот. Были это элитные войска. Это были не части из бывших крестьян, получивших оружие во время войны, это были профессионалы, с детства для войны выращиваемые. Ну и для гражданской службы тоже. Гвардия своего рода. Да, прикинь — с детства. Проходили обучение, без семьи. В специальных учебных заведениях, что ли. Воспитывались там в духе беззаветной преданности султану. Можно сказать в духе фанатичной преданности. Потому на войне были элитными частями, сражались до последнего. Но и в мирное время, надо сказать, тоже были элитой — те, кто себя проявлял в чём-либо кроме военного дела, получали шанс стать государственными чиновниками, подняться по служебной лестнице. Это была своего рода личная гвардия султана. Но самое интересное не в этом. Всякого рода «гвардейцы» у разных правителей были. Тут интересен сам принцип формирования этих частей из янычаров. Откуда брался кадровый резерв.

— Ну. И откуда же?

— Представь себе, это были не турки. Это были дети из завоёванных турками народов. Насильно изымались из семей в раннем детстве, вывозились в Турцию И воспитывались в соответствующем духе. С детства.

— Занятно. А что ты вспомнил?.. А, понял.

— Нет, я не про «воспитание в духе фанатичной преданности», конечно. Я про то, что в детстве из ребёнка можно сформировать всё что угодно. И заложить в него какие угодно убеждения. Если этим квалифицированно заниматься.

— Вот. Если заниматься. А не если кому-то подкинуть и тупо кормить. Если просто кормить — это только врага себе выращивать, проще сразу пристрелить… Подъезжаем, Олег — гляди по сторонам. И в Башню отсигналь.

— Да. Сейчас. Насчёт пацана, Толян. Для всех — взяли тяжелораненого, пока везли к его семейника — умер. Понял? Так будет лучше.

— Да. Наверное.

Толян с Сергеем собирались в дорогу; подбирали оружие и экипировку у Толяна же в «апартаментах» на девятом этаже.

Отдав последние распоряжения; определив пеонам фронт работ, Олег собрался подниматься туда, но прежде решил заглянуть в соседний подъезд, в квартиру, где сейчас «содержалась» Лена, бывшая жена.

Подходя к двери, пару раз глубоко вдохнул и выдохнул, — он знал, что зрелище будет тяжёлым. Хорошо что Сергей после того, первого раза, после встречи, про маму не вспоминал, или делал вид что не вспоминает. Да, лучше бы им поскорее отсюда уехать…

Замок на двери, как и на соседних, был взломан; но кто-то, видимо, Володя Васильченко или Миша, прикрутил «врастяг» ручку двери проволокой к крюку, согнутому из толстой арматуры, а крюк зацепил за угол распределительного электрощитка. Так, чтобы изнутри нельзя было открыть, хотя и оставалась некоторая щель. Нелишняя предосторожность: не хватало ещё, чтобы она в помутнении рассудка пошла ходить по Башне — или упала бы с лестницы во втором подъезде, где обрушены сразу два пролёта, или подорвалась бы на минах в первом подъезде, на выходе.

Снял крюк; стараясь не шуметь, вошёл; подошёл к комнате, где «содержалась» Лена — к бывшей кухне. Дверь плотно затворена, в щель воткнута бумажка — контролька, выходила или нет, открывала ли дверь. Нет, не открывала.

Прислушался. Из-за двери раздавался её голос:

— …как только вы понимаете и принимаете свою уникальность, и реализуете себя через неё, происходит волшебство…

Чуть толкнул дверь плечом, заглянул в образовавшуюся щель. Пахнуло тёплым воздухом, и вонью: смесь запаха горелого машинного масла, пота и фекалий. Не входя, заглянул.

Лена сидела на табурете за обеденным столом; перед ней были разложены какие-то обрывки бумаги, клочки упаковки, кусочки картона; и всё это, казалось, находилось в непонятном, ведомом только ей порядке. Она непрерывно водила над столом руками с подрагивающими пальцами, как цыганка, только что разложившая гаданье, и собирающаяся излагать что сказали ей карты. И она говорила, непрерывно говорила, обращаясь к кому-то по тут сторону стола; улыбаясь ему или им; при этом жутко было смотреть на чёрные круги вокруг её ввалившихся глаз и бледное лицо в кровоподтёках: