Виктор Доценко - Зона для Сёмы–Поинта

Именно таким героем является и Хабаровский Джем…

Его паспортные имя и фамилия — Евгений Васин. Он родился в тысяча девятьсот пятьдесят первом году. Еще молодым его короновали в Вора в законе и стали называть Хабаровским Джемом, хотя его родным городом был Комсомольск–на–Амуре. К одному из своих дней рождения он попросил Наталью Штурм написать песню о своем любимом городе. И на праздновании Дня города Наталью Штурм восемнадцать раз заставляли повторять в живую эту песню.

Если попытаться сравнить Хабаровского Джема с кем‑нибудь из легендарных личностей в воровском сообществе, то сразу возникает имя Отарика Квантришвили. Его называли Крестным отцом Москвы, а Евгения Васина — Крестным отцом Дальнего Востока.

Они и внешне были очень похожи: оба представительные, крупные. Отарик был чисто кавказской внешности, а Хабаровский Джем — настоящий представитель русского мужика.

Хабаровский Джем обладал целым рыболовецким флотом: он имел более десяти судов, которые охранялись в походах отлично вооруженными катерами. Он много занимался благотворительностью: строил церкви, детские дома, помогал всем, кто нуждался в его помощи. Именно поэтому его уважали разные слои общества: от простых людей до людей искусства, политиков и государственных деятелей.

При жизни Хабаровский Джем часто говорил, что он не умрет естественной смертью, а его убьют свои же, близкие ему люди. И настолько уверовал в это, что абсолютно пофигистски относился к своему здоровью: нещадно много курил, был невоздержан к алкоголю.

Евгений Васин ошибся: через несколько лет после коварного убийства Отарика снайпером из винтовки с оптическим прицелом, когда тот выходил из Краснопресненских бань, в две тысяча первом году Евгений Васин умер от рака легких.

Автор уверен, что количество людей, приехавших проводить в последний путь ушедшего из жизни человека, весьма красноречиво говорит о том, каким покойный был при жизни?

Чем больше людей провожают тебя в последний путь, тем более уважаемым человеком ты был при жизни.

Отарика провожали тысячи и тысячи людей со всего постсоветского пространства, среди которых были и политики, и артисты, и, конечно же, Воры в законе. Говорят, что и последние проводы Хабаровского Джема, по количеству провожавших людей и по шествию лиц, известных всей стране, весьма напомнили всем присутствующим похороны Отарика.

Что же касается отношений Лешки–Артиста и Толика–Гашиша, то у них были очень серьезные дела, завязанные на доставках наркотиков и на больших потоках денег, связанных с оборотом этих же наркотиков.

Приехав в столицу Сибири, Хабаровский Джем, как и подобает настоящему рачительному хозяину и просто умному человеку, не стал терять время даром. Он старательно прислушивался, приценивался, присматривался, чтобы в будущем, если понадобится что‑либо для себя и своего региона в Сибири, не плавать в возникших вдруг вопросах, а быть в курсе любой проблемы, связанной с Сибирью и сибиряками.

Правда, как человека весьма деятельного, его несколько тяготило то, как в Сибири делаются дела: неторопливо, с чувством, расстановкой и с дотошностью, сибиряки вникали во все даже самые незначительные детали. Создавалось впечатление, что здесь, в Сибири, жизнь почти не двигается вперед, а стоит на месте. И это его довольно сильно раздражало. Но сейчас, когда Саня Омский рассказал ему о покушении на своего брата — Серегу Младого, Хабаровский Джем несколько взбодрился, предвкушая серьезные разборки в той самой тюрьме, где находился и предмет его возможного внимания — Лешка–Артист.

Как говорилось ранее, Хабаровский Джем давно слышал о неприязненных отношениях Сереги Младого и Лешки–Артиста и после новости о дерзком покушении на него, конечно же, всерьез задумался, насколько ему важны взаимоотношения в дальнейшем с Толиком–Гашишем? У Хабаровского Джема было правило: делать кому‑то только тогда, когда тебе это ничего не стоит! Собственная рубашка ближе к телу…

Он очень порадовался своей дальновидности в том, что не стал ничего конкретного обещать Толику–Гашишу. Он вообще презрительно относился к тем, кто хоть каким‑то боком пытается заигрывать с ментами, а Лешка–Артист в последнее время обнаглел настолько, что даже и не пытался скрывать своих с ними контактов.

Сейчac, после покушения Сиплого, близкого Лешки–Артиста, на родного брата одного из самых уважаемых Воров Сибири, Хабаровский Джем сразу решил, что сохранять нейтралитет, при данных обстоятельствах, он даже и не подумает. Это был тот редкий случай, когда каждый из посвященных людей должен, точнее сказать, просто обязан, принять чью‑то сторону, причем незамедлительно. Даже нейтралитет или какая‑либо ссылка на незнание могут грозить тяжелыми последствиями. А то, что стало камнем преткновения двух группировок в пересыльной тюрьме, то есть наркотики, то Хабаровский Джем, как и все воры старой формации, к ним относился с очень большой настороженностью. Прибыли в наркобизнесе, конечно, огромные, но риск настолько велик, что может получиться так, что и с жизнью можно расстаться, а тогда уже не нужны будут никакие, даже громадные, деньги.

Тем более что сам он никогда не кололся, и дел по ним у него никаких не было, а потому, пообещав Толику–Гашишу оказать, по возможности, поддержку его протеже — Лешке–Артисту — он не то, чтобы лукавил, но сразу решил для себя, что встревать против Сереги Младого не будет ни в коем случае. Однако попытается во всем разобраться, понять, а потом и сделает для себя выводы в отношении Толика-Гашиша: слишком много проблем у него в последнее время, причем от собственной жадности и глупости.

Узнав о неудавшемся покушении, Хабаровский Джем сразу понял, что на этот раз сама судьба предоставляет ему однозначно и прямо заявить Толику–Гашишу о том, что между ними больше ничего не будет! Никаких дел! А к младшему брату Сани Омского, Сереге Младому, отношение с его стороны будет еще теплее.

Почему так резко? Да потому, что на самом деле никому из противников и их подельников, кроме самого Лешки–Артиста, смерть Смотрящего не была нужна. Это было понятно даже рядовому сидельцу, непосвященному в игры криминальных авторитетов. Убей Сиплый недавно назначенного Саней Омским смотрящего тюрьмы, и все могло оказаться, как это ни странно, гораздо сложнее и кровожадней для всех не только в тюрьме, но, вполне возможно, и во всем Сибирском регионе.

Хлипкий нейтралитет мгновенно бы нарушился, и началась бы настоящая война, в которой не было бы безоговорочных победителей потому, что обе стороны понесли бы и весьма серьезные финансовые потери и потери в людских ресурсах, а Сане Омскому пришлось бы вновь налаживать свой пошатнувшийся авторитет.