Иван Сербин - Горячая точка

Он уже узнал все, что ему было необходимо, и зашел сюда лишь затем, чтобы убедиться — Петра в квартире действительно нет. Как говорится, доверяй, но проверяй.

В темной прихожей стояла низенькая, седая, напуганная женщина. Была она похожа на мышь, угодившую в мышеловку.

— Здравствуйте, Светлана Ивановна, — поздоровался Беклемешев.

Женщина, не сказав ни слова, повернулась и быстро ушла в комнаты. Майор услышал, как в глубине квартиры щелкнул язычок английского замка.

Илья Викторович включил свет, покосился на гостя, мотнул головой:

— Раздевайся, проходи. В кухню.

Выйдя из коридора в большую комнату, Беклемешев непроизвольно огляделся. Горел тускловатый торшер, но даже в его свете было видно, что квартиру любят. Порядок царил просто образцовый. Нигде ни пылинки, ни соринки. Все на своих местах. Беклемешев сразу представил себе крохотную, под габариты квартиры, хозяйку, скользящую, точно привидение, в полумраке по комнатам с кастрюлькой и тряпкой в руках. Трущую, трущую, трущую, до немыслимой, сводящей с ума чистоты, до стерильности.

— Это мать. У нее насчет чистоты строго. В кухню проходи, — напомнил Илья Викторович.

— Да, спасибо.

Они прошли в крохотную, чистенькую, как и вся остальная квартира, кухоньку. «Все как у всех», — вспомнилось Беклемешеву. Стандартная обстановка стандартной малогабаритной кухни. Таких в Москве миллиона четыре из девяти. Гарнитур «рогожка», холодильник «Минск».

— Садись, — буркнул хозяин и, встав у раковины, принялся мыть руки.

Беклемешев оценил. Но не улыбнулся.

— Что ты мне хотел сказать? — спросил Илья Викторович. — Чай будешь? — Он, не дожидаясь ответа, поставил чайник. Шлепнул на стол пачку «Примы», подсел, закурил.

Беклемешеву показалось, что в тишине квартиры снова, на сей раз едва слышно, щелкнул замок. Он напрягся.

— Иди к себе! — вдруг рявкнул Илья Викторович.

Тишина, затем шарканье подошв и все тот же металлический щелчок.

— Покоя от нее нет, — глядя в стол, пояснил хозяин. — Ну так и что?

— Видите ли, Илья Викторович, мы располагаем сведениями, что ваш старший сын, Дмитрий, был сегодня захвачен террористической группой в качестве заложника. Вместе с ним еще двадцать человек, в числе которых один из заместителей министра обороны.

— Митька? — недоверчиво посмотрел тот.

— Да. А еще мы предполагаем, что в составе группы террористов ваш младший сын — Петр.

Илья Викторович вскинулся.

— Петька? Стервец! Все не угомонится никак. Вон что удумал, паскудыш!

— Вы знаете людей, с которыми Петр поддерживал отношения в последнее время?

— Откуда ж мне знать? С Генкой вон поддерживал.

— С Олейниковым?

— С ним. Пока того не забрали. А уж с кем потом — и не скажу. Но ошивался где-то с утра до ночи, стервец. Говорил матери: глаз да глаз за ним нужен, так нет. Отощал, оголодал. Одеться мальчику, обуться. Позаботиться. Дозаботилась, — добавил он громко, явно рассчитывая на невидимого слушателя.

На пороге кухни, словно призрак, вдруг возникла та самая «серая мышка». Она подкралась абсолютно беззвучно, и при ее появлении Беклемешев вздрогнул.

— Все врешь! — заполошно каркнула женщина. Голос у нее оказался неприятно резким, с нервными рваными интонациями. — Все врешь! Петрушенька! Мой Петенька!

Она неожиданно шагнула вперед и, прямо через голову Беклемешева, хлестнула мужа сухой, покрытой пигментными пятнами рукой по лицу.

— Все ты врешь! — Женщина наклонилась к майору и вцепилась ему в запястье сухими горячими пальцами. — Спасите моего Петеньку. Спасите моего Петеньку, — зашептала она, заглядывая Беклемешеву в глаза. — Спасите.

Тот интуитивно отшатнулся. Во взгляде женщины он не увидел ни капли разума. Только вихревое безумие.

Илья Викторович, опомнившись от первого натиска, вскочил, схватил жену и повел, почти потащил в комнату. Беклемешев слышал, как он уговаривает жену, успокаивает, бормочет что-то тихо, а та рыдает отчаянно, с подвывом, со стоном утробным, но тоже едва слышно.

Засвистел закипевший чайник. Майор выключил его, закурил.

Илья Викторович вошел в кухню, тяжело сел, расстегнул пуговицы на рубашке. Посмотрел на гостя, словно был в чем-то виноват.

— Вот такие дела, — пробормотал он и добавил шепотом: — Все?

— В каком смысле?

— Они погибнут?

— Не знаю, — ответил Беклемешев.

— Погибнут, — Илья Викторович сник, потускнел. Казалось, из него вытащили стальной стержень, который удерживал, помогал не согнуться. — Петька так и сказал, когда уходил. Я слышал.

— Что сказал?

— «Я ухожу».

— Ну и что? — спросил Беклемешев.

— Он так никогда не говорил. Все «поплыл» да «почапал». «Пошлепал» еще. А «ухожу» сказал всего один раз, когда пошел в военкомат бумаги подписывать.

— Бумаги?

— Он же в Чечню по контракту вернулся, — Илья Викторович закурил жадно. — Два года срочной отбыл, даже с лишком. Четыре месяца ни за понюшку табаку там кантовался. Из них год в Чечне этой треклятой. Вернулся, еще за столом как следует не посидели, а он уже вещи собирает. Через четыре дня на учет встал, бумаги подмахнул — и снова туда. Митька говорил ему: «Не будь дураком, ты свое оттянул». А Петька только посмотрел на него так... странно, в общем, посмотрел — и все. Ни слова тебе, ни полслова. Тогда я ему и сказал: хватит, натерпелись. Уйдешь — считай, что остался без отца. Уехал, стервец. А через девять месяцев, аккурат в начале сентября, бумагу на него получили. Мол, ваш сын самовольно оставил часть, похитив штатное оружие. По данному факту возбуждено уголовное дело. Мать тогда рыдала — ужас. «Неотложку» вызывали. А потом все, как отрезало, — Илья Викторович жестко раздавил окурок в пепельнице и тут же закурил снова. Пальцы у него тряслись. — Петька, что ж ты наделал, стервец.

На сей раз «стервец» прозвучало не злобливо, а скорее жалостливо.

— А вы, Илья Викторович, ничего не путаете? По нашим данным, ваш сын числился в списках погибших.

— Нет, не путаю, — напряженно ответил тот. — Слава богу, на голову никогда не жаловался. Вот твоего сына когда-нибудь начнут так же муд...ть, я посмотрю тогда, напутаешь ты чего-нибудь или нет.

— Бумага из части?

— Нет, из военкомата. Он же контракт там подписывал.

— А когда Петр вернулся?

— Да с полгода уж будет. Сидим дома, и вдруг звонок. Открываем — он: Живой. Только серый, худой, оборванный какой-то. В плену, говорит, был. Мать его прятала. До сих пор прячет, — Илья Викторович мотнул головой за плечо. — Никому дверь не открывает. Все думает, опять за Петькой пришли.

— Опять? А что, приходили?

— Да были тут двое из военкомата, — зло объяснил Илья Викторович. — С нарядом милицейским явились. Весь дом вверх дном перевернули, гады. Петьку искали. Он, слава богу, где-то шмонался как раз. Все расспрашивали. Говорят, мол, Генка Олейников признался, что они так отделением и вернулись. Теперь им, стало быть, всем статья светит.