Иван Сербин - Горячая точка

Тишина была гнетущей. Только стонал, протяжно и страшно, умирающий громила. Он давно уже потерял сознание, чему, вероятно, завидовали многие. Умирающий уже не боялся смерти.

Террористы устроились на полу у двери, разговаривали о чем-то между собой. Изредка кого-то окликали, поглядывали искоса на заложников. Несколько раз Наташа ловила на себе взгляд тонколицего. Неприятный, «плавающий». Он нервничал, заставляя нервничать остальных.

По позам террористов, по их жестам Наташа догадалась, что между ними идет спор. Тонколицый на чем-то настаивал, второй отговаривал.

А заложники ждали, прислушивались напряженно. О чем они говорят? Не обо мне ли? А может быть, хотят расстрелять всех? Когда? Их напряжение было по-кроличьи покорным и от этого особенно жутким, неестественным. Наташа впервые в жизни поняла, что должны были переживать люди в годы массовых репрессий, вслушиваясь в уверенные, всевластные шаги на лестнице. Это не просто ожидание смерти, а ощущение ее неминуемости. Ожидание становилось невыносимым. Оно достигло точки наивысшего накала. Казалось, еще секунда — и все, кто есть в зале, сойдут с ума от напряжения, закричат истошно и бросятся на стволы, под пули, радуясь смерти, ликуя по поводу избавления от собственного страха.

— Герыч, — вдруг громко и отчетливо сказал тот, что с рассеченной губой, — я тебе говорю, не об этом сейчас надо думать. Прикинь лучше, куда «полкана» девать.

— Отвали, — ответил тот, поднимаясь. Взгляд у тонколицего был отсутствующе-пустым, абсолютно невыразительным.

— Ну, как знаешь, братан, — пробурчал второй.

Глаза тонколицего ни о чем не говорили. По ним невозможно было понять, что сейчас произойдет. Однако он встал, и уже одно это было знаком смерти.

По рядам заложников словно ветер прошел. Какое-то совершенно невнятное волнение. Они будто съежились, вжались друг в друга. Их тела, позы кричали беззвучно: «Не меня! Умоляю, только не меня!»

Гера подошел ближе, остановился, уставился на Наташу:

— Ты. — Девушка подняла взгляд. — Пошли.

— Куда?

— Пошли, сука, пока я те башку не разнес.

Наташа поднялась, оглянулась на остальных заложников, надеясь, что сейчас кто-нибудь что-нибудь скажет и все закончится. Террорист одумается и снова отойдет к двери. А может быть, она проснется дома, в своей постели, и, проснувшись, поймет наконец, что это был всего лишь кошмар. Удивительно похожий на реальность, оставивший в ее душе нестираемый отпечаток, но все-таки сон.

— Кто шевельнется — замочу, — предупредил Губа.

Никто ничего не сказал. Заложники молчали, продолжая смотреть в пол. Некоторые переглядывались между собой, и на их лицах девушка отчетливо видела облегчение.

Гера быстро шагнул вперед и схватил Наташу за волосы, потянул, запрокидывая ей голову. Девушка застонала.

— Пошла, тварь! — На губах террориста появилась холодная змеиная улыбка. Бесстрастно-жестокая. Он передвинул автомат за спину, достал из кармана нож, выщелкнул длинное, серебристо-блестящее лезвие. — Шевелись, сука.

Он потащил девушку к двери.

Наташа все еще на что-то надеялась. Она ждала чуда.

— Наверх, — скомандовал террорист, проводя ей острием лезвия по шее. — И чтобы тихо. Иначе я тебя так изуродую — родная мама не узнает. Уши отрежу и губы. И нос тоже. Поняла?

Наташа промолчала и тут же получила резкий, невероятно болезненный удар по почкам. Она упала на колени, но Гера рывком снова поднял ее на ноги.

— Ты че, сука, язык проглотила? А когда «полкаш» полез — орала громче всех.

Еще один удар. У Наташи поплыло перед глазами. Конференц-зал закачался, начал опрокидываться вправо. Во рту появился солоноватый, вязкий привкус крови. Девушка потеряла бы сознание, если бы не новая вспышка боли в голове. Гера опять тянул ее вверх.

— Поняла или нет?

— Поняла, — едва слышно выдохнула она, понимая с ужасом, что это не смерть. Это хуже смерти.

— Тада пошла, сука.

Они вышли из конференц-зала, и Наташа увидела внизу, в щель между полом и лестницей, террориста, стоящего на смотровой площадке. Девушка подумала, что, может быть, ей повезет и тот обернется. Услышит шаги или просто почувствует, но стрелок стоял как и прежде, глядя в окно, покачиваясь с пятки на мысок, с мыска на пятку.

— Молчать, тварь, — зашипел Гера Наташе на ухо. — Вверх, быстро.

Справа от дверей конференц-зала располагалась лестница, ведущая на следующий ярус. Гера быстро пошел вверх, озираясь, дрожа, словно в лихорадке. Наташу он по-прежнему держал за волосы.

На следующем этаже было тихо и пусто. Только гудел глухо ветер в бетонном стволе шахты. По обе стороны коридора тянулись металлические двери с непонятными цифрами и буквами на них. Гера дергал каждую, убеждался, что они заперты, и от этого сатанел все больше. Последняя, расположенная в глухой торцевой стене, с табличкой «Балкон», неожиданно поддалась. За ней обнаружилась небольшая комнатка со стальным шкафчиком и парой стареньких стульев. Из нее вела еще одна дверь. За окном темнел балкон — крохотная площадка, огороженная стальными перилами. С его помощью обслуга мыла панорамные окна в башне. На балкончик вела железная дверь.

Гера заглянул в комнатку, убедился, что никого нет, и толкнул Наташу внутрь.

— Заходи.

Девушка остановилась на пороге, и тут же последовал новый удар — между лопаток.

— Я сказал: заходи, б...ь!

Наташа невольно сделала два шага, успела повернуться, а в следующую секунду Гера шагнул к ней, ухватился за блузку и рванул что было сил. Тонкая материя поползла. Пуговицы посыпались на пол, как сухой горох. Девушка попыталась запахнуть куртку, но Гера хлестко ударил ее по лицу.

— Руки, сука! Опусти руки!

Она машинально, защищаясь, вскинула ладони к лицу, и террорист рывком содрал с нее лифчик. Грудь у Наташи была красивая. Не большая, не маленькая, подтянутая, «киношная». Гера даже остановился, задышал тяжело.

Наташа, воспользовавшись заминкой, отступила к окну, предупредила тихо:

— Если подойдешь — разобью окно и прыгну.

— Прыгай, — Гера ухмыльнулся и тоже отступил к окну. — Прыгай давай, сука. Я бы тебя все равно мочканул, дура. Прыгай, че стоишь? Боишься сдохнуть? Правильно. Все боятся. Подыхать никому неохота. Ладно, так и быть. Будешь вести себя как надо, понравится мне, может, и пожалею. Оставлю жить. Вздумаешь брыкаться, я тя сам выкину. Полетишь у меня, как бабочка.

Не переставая говорить, он сделал шаг к девушке, еще один. В нем закипала давешняя сумасшедшая ярость. Ему захотелось схватить эту суку за волосы и ударить рожей о стекло, чтобы кровавые брызги разлетелись на три метра. Он ведь еще там, внизу, решил, что прикончит ее. Никто не смеет перечить ему, Гере. Эта тварь не исключение. «Убей, убей, убей, — бился у него в голове мутный голос. — Убей ее. Но сначала сделай то, ради чего привел ее сюда».