Андрей Константинов - Адвокат

— Кто? Те, кто насилуют эту страну вместе с ее народом с семнадцатого года, насилуют бесстыдно и грязно… Катя смотрела на Вадима Петровича широко распахнутыми глазами.

Гончаров отхлебнул из своего бокала, закурил новую сигарету и усмехнулся:

— Тебе, наверное, страшно слышать такие слова от номенклатурного работника… Но дело в том, что я никогда не питал особых иллюзий относительно системы… Я ведь рассказывал тебе, что вырос в детдоме. Так вот еще с тех времен, с детства, я помню правило номер один — нужно успеть добежать до стола и схватить свою ложку. Кто не успевает — остается голодным, а голодным быть не хотелось, хотелось вырасти большим и сильным, чтобы однажды взять и поменять в этой жизни правила игры на более добрые и справедливые. Для этого нужно было, как мне казалось когда-то, расти и расти, потому что чем выше ты стоишь, тем больше у тебя возможностей сделать что-то для тех, кто внизу…

Гончаров снова замолчал, глубоко затянувшись сигаретой. Ее огонек разгорался в полумраке комнаты, словно недобрый глаз неведомого зверя.

— Но система перехитрила — она оказалась слишком хорошо защищена. На каждом уровне — свои неписанные правила, и ты никогда не сможешь перейти на более высокий уровень, пока на тебе не испытают все правила более низкого. А на новом уровне — новые правила, и ты начинаешь все сначала…

А для того — чтобы двигаться с уровня на уровень, нужно быть полезным, лучше даже — необходимым. Необходимым для того, чтобы помогать системе делать дела. То есть деньги. Обороты, которые официально нигде не учтены, но которые контролируются гораздо лучше официальных… Я говорю «система», потому что все люди, которых я знаю, оставляют себе от этих оборотов крохи, а остальное уходит куда-то еще. Но на эти крохи можно жить, причем сравнительно неплохо, с некоторым комфортом…

Вадим замолчал, переждал, пока голос Высоцкого не выплеснет в тишину комнаты надрыв и боль «Охоты на волков».

— Да, все мы волки, бежим по офлажкованным дорожкам… Катя обняла его за плечи, прижалась голой грудью к спине.

— Вадик, а тебе не страшно? Вадим Петрович хмыкнул и, не оборачиваясь, начал гладить Катины руки.

— С некоторых пор я лично боюсь только простуды… Теперь вот, правда, стал бояться за тебя… Потому что ты — дополнительный крючок, на котором меня можно держать, чтобы не рыпался и не слишком увлекался собственной игрой… Пока моя маленькая личная игра не начнет мешать большой игре системы — можно спать спокойно. Ты даже не представляешь, с каким остервенением разные начальники, истребляющие родимые пятна капитализма, толкаются локтями у этой кормушки… И чем выше начальник, тем больше у него аппетит… А что касается МВД и КГБ — конечно, в этих структурах знают многое. Но десятки или даже тысячи чистых романтиков внизу, на земле, натыкаются лишь на осколки мозаики, поэтому не могут увидеть всю картину в целом, а следовательно, и сделать глобально ничего не могут! А если и пытаются, то ломают себе шеи! Те же в этих органах, кто способны видеть хотя бы фрагменты мозаики, — сами в игре… и вынуждены подчиняться ее правилам… Стухло все, Катюша… Рыба с головы гниет… Катя обняла его еще крепче и прошептала в самое ухо:

— Тогда зачем же ты во всем этом… Зачем это тебе?

Он повернулся к ней, обнял ее, начал гладить ее грудь, живот и бедра.

— Родная моя, я бегу перед паровозом в длинном тоннеле — бегу из последних сил, потому что по бокам, стены — никуда мне с рельсов не соскочить. А надеюсь я только на то, что тоннель закончится раньше, чем мои силы, и я смогу отпрыгнуть в сторону…

— Иди ко мне, — простонала Катя, извиваясь под руками Вадима. — Иди ко мне, мой хороший, я хочу быть с тобой я хочу дать тебе новые силы… Я хочу, хочу… а-а-а!…

Он вошел в нее настолько плавно и бережно, что и сам не понял точно, когда это произошло. Вадиму казалось, что он полностью погружается в Катерину, растворяется в ней, растворяется настолько, что начинает рассыпаться его сущность. Ощущение это было настолько глубоким и острым, что вызывало даже легкий неосознанный страх. Он не хотел признаваться себе, что с этой женщиной, которой не исполнилось еще и двадцати, он, Гончаров — битый, матерый мужик, — вдруг начал понемногу терять контроль над собой, над своей волей.

Потом они, мокрые от любовного пота, лежали на скомканных простынях. Катерина сбегала на кухню за холодным клюквенным морсом и попыталась было продолжить свои расспросы, но Вадим приложил палец к ее губам.

— Не торопись, родная… Я все тебе расскажу, но сразу, за один раз — это невозможно. Ни одна голова — даже такая светлая, как у тебя, — этого не выдержит. Информацией можно отравиться так же, как и едой — после долгого голода. «Любовь к жизни» Лондона читала? Помнишь, там этого бедолагу кормили понемногу… Не торопись, Катюша…

И Вадим сдержал свое слово. День за днем он постепенно вводил Катерину в жутковатый, но очень интересный для нее мир советского Зазеркалья. Катя узнала, что тот самый Гурген, которого она видела сначала в номере «России», а потом на коктейле у мидовца, — большой человек, вор в законе Гиви Чвирхадзе. Она узнала, что в разных городах Союза действуют целые подпольные заводы, которых нет ни в каких официальных документах, но продукцию которых ждут в разных уголках планеты. Вадим рассказывал ей, каковы цены на назначения на различные должности; как любые колебания в экономике сразу же проявляются в политике; какие жестокие игры происходят в верхах. Он знакомил ее с большими людьми, а потом, дома, рассказывал об этих людях то, что знал сам, и Катя начинала смотреть на них другими глазами. Она помогала Вадиму и постоянно была с ним рядом, но по молчаливому уговору Катя всегда на людях играла роль этакой наивной хохотушки-жены, не догадывающейся, чем занимается ее супруг. Вадим, опасаясь за Катерину, настоял на этом, а она не стала с ним спорить, повинуясь тихому внутреннему голосу, говорившему ей: «Рано. Пока рано».

Она с наслаждением погружалась в мир новых возможностей. Научилась ездить на автомобиле и гоняла по Москве без прав — и по мелким поручениям Вадима, и просто так. Она успевала на все светские вечеринки, выставки и премьеры. Когда Вадим бывал занят, она приезжала одна и везде быстро становилась своей. За ней пробовали волочиться чиновники и артисты, политики и генералы, но Катя умудрялась отваживать кавалеров, не задевая их мужского самолюбия, превращать их ухаживания в игру, в шутку, демонстрируя верность Вадиму и свою любовь к нему. А Вадим прислушивался к ее советам все больше и больше, и многие из его деловых партнеров были бы удивлены, если не сказать — шокированы, узнав о том, что идеи некоторых прибыльных и крайне сложных операций, предлагаемых Гончаровым, были подсказаны ему его красивой смешливой супругой. А Катерина входила во вкус влияния из-за кулис на этот бесконечный спектакль… Ее учеба на юрфаке МГУ шла хорошо, но с новыми однокурсниками она так и не сблизилась. В Ленинград она звонила редко, даже реже, чем бабушке в Приморско-Ахтарск. Ленинград, Сергей и Олег остались в прошлой жизни, и Катя запрещала себе думать о них.