Стивен Хантер - 47-й самурай

— Получить ранение на чужой войне несладко.

— Самое забавное в этом вот что: поскольку официально боевых японских частей в Ираке не было, мой глаз официально не был выбит. Однако сам глаз с таким суждением не согласен. В любом случае военной службе пришел конец.

— Что ж, ваш отец гордился бы вами. Он отдал бы вам воинские почести, даже если остальные не сочли нужным это сделать. А мой бы к нему присоединился. Они-то знали, что к чему.

— Вы очень любезны. А сейчас я хочу преподнести вам один подарок.

— Вот как?

— Да, совершенно в японском духе. Возможно, он не будет иметь никакого значения. Но это кредо, согласно которому надо жить, согласно которому прожили свою жизнь мы, каждый по-своему, следуя заветам наших отцов, — а они были лучше нас.

— Да, намного.

Филипп Яно ушел и вернулся с тщательно завернутым пакетом, в котором лежало что-то похожее на книгу.

— Открыть сейчас? — спросил Боб.

— Да, поскольку мне придется кое-что объяснить.

Боб развернул пакет, снова чувствуя себя вандалом, поскольку бумага была так аккуратно сложена, куски липкой ленты так идеально отмерены, что упаковка казалась произведением искусства. Однако он довольно быстро с ней справился и высвободил из разоренного бумажного гнезда продолговатую рамку из старинного дерева. Перевернув ее, Боб увидел выведенные мастером-каллиграфом иероглифы, бегущие ровным столбцом сверху вниз по листу пожелтевшей рисовой бумаги, строго посередине.

Даже непосвященный человек с первого взгляда видел в этих мазках кистью легкость, быстроту, точность, мастерство, — что можно увидеть в потоке низвергающейся воды или в опадающих листьях.

— Очень красиво, — заметил Боб.

— Это слова человека по имени Миямото Мусаси. Он считается величайшим японским фехтовальщиком. За свою жизнь Мусаси больше шестидесяти раз дрался на поединках и всегда одерживал верх. Однако почитается он также и за свою мудрость. Удалившись от мирской суеты, Мусаси написал «Книгу пяти колец», где изложил свои взгляды на меч и на жизнь. Для него меч был жизнью.

— Понимаю, — заметил Боб, — Он был настоящим профессионалом.

— Да. Самураем. Воином. То же самое можно сказать и про моего отца, и про вашего. Поэтому я дарю это вам — нет, это не оригинал, ибо оригинал был бы бесценен. Но каллиграфия воспроизведена вручную выдающимся мастером, который постарался передать все совершенство кисти Мусаси.

— Пожалуйста, переведите, что здесь написано.

— Мусаси написал это в тысяча шестьсот сорок пятом году. Старик был мудрым. Здесь говорится:

Сталь режет плоть.

Сталь режет кость.

Сталь не режет сталь.

Вы все поняла?

Боб понял все:

— Все остальные — они плоть и кость. Их можно разрезать. Это обыкновенные люди. Спящие, мечтатели. Мягкие. А мы — твердые. Мы воины. Нас нельзя разрезать. Это наше ремесло.

— Вот почему мы нужны этим людям, о чем они сами порой и не подозревают, — подтвердил Филипп Яно.

Синсэнгуми Нии оставался с американцем до самого конца. Утром тот торжественно простился с семейством Яно перед домом и сел в такси, но поехал не на железнодорожную станцию, как можно было ожидать, а в храм Ясукуни, святилище, посвященное всем павшим в войнах, которые вела Япония.

Приезжие из западных стран нечасто посещают это место, однако этот американец счел своим долгом там побывать. Пока такси с его багажом ждало на стоянке, отсчитывая йены, американец вошел в храм и какое-то время скромно постоял перед алтарем. Нии ломал голову: это еще что за хреновина? Для него в этом не было никакого смысла.

Затем американец решил немного пройтись. Он был гайдзин, и его сторонились, но он не обращал на это внимания. Американец медленно, слегка прихрамывая, бродил по святилищу, словно пытался установить связь с чем-то бестелесным. Он задержался здесь дольше остальных; молодой якудза уже начинал терять терпение. Американец постоял под воротами «тории» из взметнувшейся ввысь стали — они олицетворяли душу самурая, павшего на поле битвы. В отличие от традиционных ворот японских храмов, сделанных из дерева, эти были стальные, что, похоже, имело для американца какое-то значение. Он несколько раз прикоснулся к воротам, глядя на них так, словно видел некий скрытый смысл, понятный ему одному. Затем американец прошел по широкой бетонной дороге, ведущей к белому деревянному храму, расположенному в двухстах пятидесяти ярдах от ворот, осмотрел безмятежную череду деревьев, отделяющих святилище от безумства Токио. Подошел к храму, заглянул внутрь, возможно, предался медитации, — кто может понять гайдзина?

Но всему когда-нибудь приходит конец. Американец вернулся к такси, и машина, втиснувшись в плотный поток транспорта, поползла к железнодорожной станции. Нии просто оставил свою машину в переулке около станции. Разумеется, ее заберет полицейский эвакуатор, но это пустяки, машину можно будет вернуть. Он купил в автомате билет на экспресс «Нарита», устроился у прохода и проехал вместе с американцем до терминала номер два международного аэропорта, находящегося в сорока милях от Токио.

Гайдзин встал на регистрацию рейса «Джапан эрлайнс». Одетый по-простому, в джинсы и коричневую куртку поверх спортивной рубашки, он стоял с двумя небольшими сумками в руках. В его движениях не было нетерпения; он невозмутимо дождался своей очереди, предъявил документы, отдал на проверку багаж. Нии наблюдал издалека, как американец проходит предполетный контроль. Он стал свидетелем небольшой драмы: американца выдернули из очереди, придирчиво осмотрели с помощью портативного металлоискателя, после чего его документы последовательно изучали три уровня чиновников. Наконец ему разрешили лететь. Нии последний раз бросил на него взгляд: высокий иностранец с бесстрастным, непроницаемым лицом, так непохожим на подвижные гримасы всех прочих волосатых зверей, с которыми до сих пор приходилось сталкиваться молодому якудза. Глаза американца горели странной силой, словно он хранил в себе сокровищницу тайных знаний, и у Нии мелькнула мысль: тем, кто встанет у него на пути, не позавидуешь.

Однако синсэнгуми Нии выполнил свою задачу. Идеальный самурай, он достал сотовый телефон, позвонил старшему и обо всем доложил. Ему приказали немедленно возвращаться. Сегодня вечером настанет пора действовать.

И вот все осталось позади. У Боба в руках был посадочный талон. Его багаж проверен, через час он сядет в самолет, — к счастью, ему досталось место у прохода. Боб направился к выходу на посадку. Перелет будет продолжаться пятнадцать часов, но он дождется обеда, после чего примет таблетку. Когда он проснется, самолет уже будет заходить на посадку в Лос-Анджелесе. А оттуда — оттуда всего час с небольшим до Бойсе.