Стивен Хантер - 47-й самурай

Боб выпил еще одну чашечку за «semper fi», потом одну перед дальней дорогой, еще одну за морскую пехоту, одну — за тех, кто погиб во Вьетнаме, одну — за тех, кто погиб на Тихом океане, одну — за тех, кто остался в живых, одну — за тех, кто считает себя живым, но на самом деле мертв, и еще одну — за всю эту хренотень. Затем ему захотелось узнать, чьи это ступни приделаны к его ногам, и мальчишка-официант, ответив ему — так, как разговаривают мальчишки со взрослыми мужчинами, которые многое повидали в жизни, как говорят молодые морские пехотинцы, — подал еще одну чашечку саке. После чего, разумеется, Боб тоже угостил его, поскольку не мог поступить иначе. Потом, естественно, он захотел в туалет, и ему объяснили, как туда попасть. Отыскав нужное заведение, Боб еще раз убедился в том, что уже знал: японские туалеты пришли из научной фантастики и каким-то образом сами собой остаются идеально чистыми. Он сделал свое дело, а затем взглянул на часы, понял, что пора садиться в самолет, и направился к выходу на посадку.

И тут Боб сделал ужасающее открытие. Как выяснилось, за то время, что он сидел в баре, здание аэропорта полностью переделали. Это был совершенно другой аэропорт, и чем упорнее Боб пытался отыскать выход на посадку, тем более незнакомым он становился. В какой-то момент Боб поймал себя на том, что страшно устал, вероятно оттого, что ему приходилось таскать чужие ступни, и решил немного отдохнуть.

Его разбудил уборщик, но он тотчас же заснул снова и проснулся во второй раз, когда его начал тормошить полицейский со строгим лицом.

Господи, как же у него раскалывалась голова! Качалось, ее зажали в тиски и парочка борцов сумо навалилась всем своим весом на рычаг.

Затем Боб подумал: «Проклятье, я не в самолете».

Он посмотрел на часы.

6.45 утра по токийскому времени.

Самолет давно улетел.

Боб осознал, что его жизнь внезапно сильно усложнилась.

«Ах ты безмозглый кретин! Ах ты тупица! Да тебе капли нельзя в рот брать, иначе все заканчивается вот этим, старый ты дурень!»

Осмотревшись, Боб обнаружил, что аэропорт только-только начинает просыпаться. Также он выяснил, что вчера вечером, выйдя из туалета, почему-то повернул не в ту сторону, после чего усугубил эту ошибку другими и в результате оказался не в том коридоре. Боб постарался составить план действий: вернуться в главный зал, обратиться к администратору, сдать неиспользованные билет и посадочный талон, получить место на ближайший рейс до Лос-Анджелеса — сколько это будет стоить? — позвонить Джулии и предупредить ее, затем перекусить и дождаться вылета. Ну а потом ему придется выручать свой багаж, уже прилетевший в Америку. Злость на себя еще больше подчеркивало выведенное каллиграфическим почерком изречение, подаренное мистером Яно: «Сталь режет плоть, сталь режет кость, сталь не режет сталь».

«Ах ты идиот…»

Следующая его мысль (мозг работал так медленно!): может быть, удастся как-нибудь устроиться на другой рейс, не покидая зал вылета, что избавит его от всей этой ерунды с металлоискателями.

Наконец Боб заставил себя встать. Итак, первым в повестке дня стоит кофе. Затем надо поесть. И только потом он будет готов начать хождение по мукам, порожденное собственной глупостью.

Боб вернулся в главный зал, минут через десять отыскал представительство авиакомпании «Джапан эрлайнс», чтобы узнать, можно ли ему будет решить свою проблему без особых затруднений. К несчастью, представительство было еще закрыто. Оно должно было открыться в восемь утра, только через полтора часа.

Но где-то по пути Боб нашел зал вылета международных рейсов, с обилием кафе, и хотя официально они еще не открылись, ему удалось уговорить молодых ребят в одном из них запустить кофеварку, так что он получил чашку горячего кофе. Уже вышел свежий номер международного выпуска «Ю-эс-эй тудей», и Боб прочитал его от первой страницы до последней. Затем он расправился с «Интернэшнл геральд трибьюн», а потом и с азиатским выпуском «Ньюсуика».

Вот и восемь часов. Боб вернулся в представительство «Джапан эрлайнс», оказался у стойки первым, предъявил билет и посадочный талон, туманно описал свои приключения с саке и туалетом и без труда получил билет на рейс до Лос-Анджелеса, вылетающий в час дня; ему даже снова досталось место у прохода. Сотрудница авиакомпании заверила его, что никаких проблем с багажом не будет: его оставят на таможенном контроле в Лос-Анджелесе. Она даже улыбнулась Бобу.

После этого Боб разыскал международный телефон и позвонил жене, которой, к счастью, не оказалось дома. Он оставил ей сообщение на автоответчике, решив выложить всю правду. Жена будет дуться на него целую неделю, но это все же лучше, чем бесполезное вранье.

Итак, к девяти утра Боб полностью пришел в себя и сделал все дела; оставалось лишь подождать еще несколько часов.

«Я нисколько не огорчусь, покинув этот проклятый аэропорт».

Сняв с плеч груз, Боб сел и составил новый план действий, центральное место в котором снова занимал кофе.

Он вернулся в кафе. Ему пришлось долго стоять в очереди, но в конце концов он получил заветную чашку. Заведение было переполнено, поэтому Боб вышел в зал ожидания, нашел свободное место и сел.

И вот тогда — времени было 10.30 — он обратил внимание на изображение на одном из десятков телевизионных экранов, развешанных но всему залу. Ему потребовалось какое-то время, чтобы собрать медленно плетущиеся мысли: все началось с чего-то смутно знакомого, что постепенно делалось резче и наконец стало узнаваемым.

Это был Филипп Яно.

На экране появилась семейная фотография Яно, которую Боб видел у них дома. Филипп, Сюзанна, будущий врач Томоэ, сыновья Реймонд и Джон и, наконец, очаровательная малышка Мико.

Потом показали дом, в котором он провел столько приятных часов, — дом, объятый пламенем.

Боб сидел не шелохнувшись, пытаясь разобраться в увиденном, упорядочить все так, чтобы с этим можно было иметь дело.

Он повернулся к своему соседу, японцу в костюме.

— Простите, сэр, что говорят по телевизору? — выпалил Боб, даже не потрудившись поинтересоваться, говорит ли его сосед по-английски.

Но тот его понял.

— Все это очень печально, — ответил японец. — Он был герой. Пожар. Он сам, его семья — все погибли.

Он находился у себя в мастерской. Все домочадцы давно спали наверху, но Филипп Яно, несмотря на поздний час, оставался один на один с мечом своего отца.

Изогнутое лезвие, покрытое царапинами, потертостями, пятнами ржавчины и сколами, лежало на аккуратно сложенном хлопчатобумажном покрывале.

В лучах света оно не сверкало — для подобного оптического явления его поверхность обладала слишком большим количеством изъянов, — а скорее тускло отсвечивало, демонстрируя все свои неровности. Больше всего лезвие напоминало спокойную грязную лужицу с беспорядочно разлившимися ядовитыми пятнами, источающую зловоние.