Стивен Хантер - 47-й самурай

Род Асано из Ако.

Пораженный, Яно откинулся назад. У него гулко застучало сердце.

К этому роду принадлежал самый знаменитый самурай в истории. Однако чувство, которое испытывал сейчас Яно, никак нельзя было назвать душевным подъемом.

Скорее, вернулся призрак. Если лезвие действительно было связано с родом Асано и его кровавой историей и если имя Норинага также имело связь с Асано, тогда меч неожиданно приобретал небывалую ценность, однако для Яно гораздо важнее была слава: клинок оказывался редким представителем «культурных ценностей», достойным тщательной реставрации и демонстрации в лучших музеях Японии. Его прошлое ассоциировалось с заговором, набегом, поединком, смертью, массовым сеппуку (вспарыванием живота) — словом, в нем воплотился весь самурайский дух, все самое чистое и возвышенное, что значили самураи для Японии и всего мира.

Яно подумал: возможно ли?

Однако подобное было более чем возможно. Он мысленно перебрал все вероятности. После того как лезвие было отобрано у одного из ронинов, [14] Ронин — самурай без хозяина. который провел с этим мечом самую кровавую ночь в истории Японии, его потеряли или похитили, и никто не догадывался о его происхождении. Ту кровавую ночь заслонили другие события, не менее жестокие, не менее кровавые. Но вот в 1748 году кукольный театр поставил пьесу «Сокровища преданных вассалов», и о тех далеких событиях узнали самые широкие слои населения. Впоследствии этот сюжет не раз использовался в постановках театра кабуки, и все же по-настоящему бессмертным его сделали гравюры на дереве работы величайших мастеров. Наиболее известными среди них являются работы Куниёси, посвятившего той далекой ночи одиннадцать отдельных гравюр и двадцать триптихов.

Но к этому времени сам клинок был потерян: он переходил из семьи в семью, из одного оружейного магазина в другой и в порыве великой патриотической лихорадки был передан правительству вместе с сотней тысяч других лезвий, после чего его укоротили, безжалостно отполировали на станке, одели в безликую армейскую фурнитуру и отправили на войну, где его ждали новые приключения. Наконец он оказался в руках отца Яно, а затем в руках того американца. И вот он вернулся домой.

Яно ощутил страх.

Он нашел не клад, а огромную ответственность. Меч не просто стоит многие миллионы — он является достоянием нации. Ради такого могут убить. У него есть слава, есть прошлое, есть история, есть…

Если только кому-то о нем известно.

В этом был ключевой вопрос: известно ли кому-то о мече? Кто может о нем знать?

Внезапно Яно услышал звон разбитого стекла.

Затаив дыхание, он прислушался, чувствуя, как гулко колотится сердце.

Раздался крик: «Хай!»

Это был боевой клич.

Яно схватил единственное годное к бою оружие, которое оказалось под рукой, — катану син-синто 1861 года.

Нии слушал.

— Молодые воины синсэнгуми, вам предстоит пролить кровь. Готовы ли вы? Есть ли у вас сила, решимость, сталь в душе? Или вы такие же, как они, развращенные неженки?

Кондо-сан говорил быстро, с запалом.

— Вы слоняетесь по магазинам и красите свои волосы в голубой цвет, а ногти в черный? Вы дергаетесь в варварских плясках и протыкаете свое тело, увешивая его безделушками? Вы бездумно, словно кролики, совокупляетесь в грязных переулках и на сиденьях машин? Вы отравляете свой организм наркотиками и живете в призрачном наслаждении? Или же вы тверды и полны решимости, воины бусидо, мужественные и преданные делу? Вы самураи?

— Мы самураи! — раздался крик.

Они вчетвером сидели в задней части грузового фургона. В четыре часа утра токийский пригород был погружен в тишину. Фургон стоял перед домом Яно. Все четверо были в черных шароварах, черных куртках и специальных черных носках с отдельным большим пальцем, чтобы можно было носить сандалии. Каждый был вооружен двумя клинками — острым вакидзаси и катаной китайского производства, и у каждого был девятимиллиметровый бесшумный пистолет «глок».

— В таком случае, дети моей души, пошли! — воскликнул Кондо, и все четверо ощутили прилив восторженного возбуждения.

Ногума пошел первым, Муямато — вторым, он, Нии, — третьим, и Натуме — четвертым. Выпрыгнув из фургона, они крадучись приблизились к дому.

Дверь была заперта.

Ногума выбил ее ногой, после чего выполнил нутисуке, рубящий удар наискосок, вот только рубить оказалось некого. Тем временем и остальные выхватили мечи, возможно, не так изящно и красиво, как Ногума, который отработал это движение не меньше ста тысяч раз. Жаль, что его элегантной энергии не удалось выплеснуться ни на чье тело.

Вбежав в дом, Ногума крикнул: «Хай!», ища, что бы разрубить. Но рубить было нечего.

Однако он заметил пробивающийся из подвала свет.

— Хай! — снова крикнул Ногума и сбежал по лестнице вниз.

Нии последовал за ним, а остальные двое направились наверх.

Пробегая по коридору, Ногума увидел, как из двери появился человек с мечом, и бросился к нему, одержимый жаждой крови, переполненный кипучей энергией. Он выполнил безукоризненный кириороси, то есть прямой рубящий удар, уверенный в том, что его меч рассечет противника от макушки до пупка, тем самым решив исход поединка.

Увы, в момент удара его противник ловко отступил в сторону и молниеносно провел укенагаси, так называемый парящий блок, позволивший ему плавно перейти в нападение и со всей силы полоснуть Ногуму мечом по животу. Острое лезвие вспороло внутренности и все, что попалось ему на пути, дойдя чуть ли не до позвоночника. Тем Же самым движением человек выдернул клинок, высвобождая его, а бедняга Ногума повалился на пол, заливаясь кровью, ибо человеческое тело на самом деле представляет собой не более чем тонкую оболочку, наполненную кровью, и, когда эта оболочка рвется, содержимое вытекает очень быстро.

Храбрый и полный решимости, Нии собрался в свою очередь обрушить на противника кириороси и поднял над головой меч, но противник опередил его, выбросив вперед рукоять своего уже занесенного вверх оружия. Нии получил могучий удар под левый глаз, отчего у него в голове будто что-то взорвалось. Вскрикнув от боли, он отлетел назад, поскользнулся в море крови, хлещущей из Ногумы, и с грохотом растянулся на полу.

Первого нападающего Яно уложил элементарным ударом из школьной программы, сам удивившись, что еще помнит его. Лезвие легко вспороло плоть, но у Яно даже не было времени подумать, что он впервые убил человека, потому что все мысли его были о семье.

Продолжая в том же духе, экономя движения, Яно с силой ударил второго нападающего рукоятью меча в лицо, ощутив, как лезвие задрожало от соприкосновения. Бандит с окровавленным лицом растянулся на полу, возможно получив перелом костей черепа.