Стивен Хантер - 47-й самурай

За ним неотступно следовала японская полицейская машина. В ней сидели двое угрюмых полицейских, которые, однако, ни во что не вмешивались.

— Японцам действительно хочется, чтобы вы улетели, — сказала Сьюзен Окада, сидевшая в салоне микроавтобуса рядом с Бобом, который успел немного отдохнуть и прийти в себя, побриться, принять душ и переодеться в свежую одежду.

— Все в порядке, — ответил Боб. — Я улетаю.

Микроавтобус остановился, Боб и его новая приятельница Сьюзен вышли, поднялись на эскалаторе и прошли через просторный серый зал к стойкам регистрации. Обо всех бумагах заранее позаботились, и Боб беспрепятственно прошел мимо охраны, так что не было повторения комической сцены с сигнализацией, сработавшей на стальное бедро. Вскоре он оказался в зале вылета. За окном на бетонном поле виднелся огромный тупой нос «Боинга-747». Посадка должна была начаться через несколько минут.

— Вам не обязательно сидеть со мной, — сказал Боб. — Наверняка у вас найдутся более интересные занятия.

— Я могу найти себе много гораздо более интересных занятий. Но в первую очередь я должна выполнить свою работу.

— Хорошо, хорошо.

— Я сопровождаю одного глупого пьяницу. Мне нужно убедиться в том, что этот человек снова не вляпается в какую-нибудь историю. Вы должны это понимать.

— Я все понимаю. Больше ни капли. Никогда. Я все понимаю. Я срываюсь с катушек лишь раз в несколько лет. Я хороший мальчик. Мне показалось, у меня случился запой.

— Как вы себя чувствуете?

— Отлично.

— Вас хотели проводить самые разные люди. Например, главнокомандующий морской пехотой Западной части Тихоокеанского региона. Судя по всему, он вас знает.

Она назвала фамилию.

— Он был заместителем командира батальона во время моего первого срока во Вьетнаме. Это было в шестьдесят шестом году. Отличный офицер. Рад, что у него все так замечательно.

— В общем, он хотел убедиться, что к вам отнесутся хорошо и все пройдет гладко. Я ознакомилась с вашим послужным списком и понимаю, почему все о вас такого высокого мнения.

— Это было очень давно.

— У нас есть еще несколько минут. Позвольте поговорить с вами откровенно.

— Пожалуйста, мисс Окада.

— Я очень боюсь, что вы попытаетесь раздуть эту трагедию во что-то значительное. Йитс сказал: «Люди действия, когда они полностью теряют веру, верят только в действие». Вы понимаете, что он хотел этим выразить?

— Возможно, мэм, я говорю как неотесанный фермер с Дикого Запада и время от времени крушу предложение, словно яйцо, но, наверное, вы будете весьма удивлены, узнав, что эта цитата мне знакома и что я читал и других ребят: Сассуна, Оуэнса, Грейвза, Мэннинга — целое скопище писателей, которым казалось, что им есть что сказать о войне и воинах. Я знаю, кто я такой и где мое место: я из тех, кого хотят иметь рядом, когда стреляют, но все остальное время я лишь заставляю сильно нервничать. Я — ружье, которое хранится дома.

— Ну, тут я ничего не могу сказать. Но вы понимаете, к чему я клоню. Вы не должны превращать случившееся в новый крестовый поход. Вы не можете вернуться назад. Вы не знаете здешних порядков. А они очень-очень странные, и вы запросто вляпаетесь в серьезные неприятности и навлечете серьезные неприятности на других. Вы должны принять случившееся: это внутреннее дело японцев, и они сами с ним разберутся. Есть подозрения, что имел место поджог, но пока нет никаких улик. Вы должны играть по правилам японцев. Понимаете, что я хочу сказать? Японцы выдворили вас из страны и больше не желают видеть. Если вы вернетесь, второго шанса не будет. Вы получите на полную катушку, и это станет трагедией.

— Я вас слышу.

— Вы должны принять чужие порядки. Можете с ними не соглашаться. Японцы могут казаться вам несправедливыми, невыносимо медлительными и даже преступниками. Но так здесь обстоят дела, и когда посторонние пытаются изменить их систему, японцы очень, очень сердятся. Они и есть их система, понимаете? Можно прожить здесь долгие годы и так ничего и не понять. Я сама не до конца понимаю.

— Вы будете держать меня в курсе?

— Нет, — ответила Окада, глядя Бобу в глаза. — Это не самая лучшая мысль. Оставьте все в прошлом, живите своей жизнью, наслаждайтесь заслуженным покоем. Вам ничего не нужно знать об этом.

— Ну, вы хотя бы сказали правду.

— Я не привыкла давать пустые обещания. Я не буду ни за чем «присматривать». И я хочу, чтобы вы тоже обо всем забыли. Пусть все будет как будет.

— А что насчет девочки?

— О ней позаботятся.

— Я должен…

— О ней позаботятся. Это все, что вам нужно знать.

Объявили посадку на рейс.

— Ну хорошо, — сказал Боб. — Это против моей натуры, но я постараюсь. И поскольку вы не стали кривить душой, я тоже выложу всю правду. Я считаю, что у меня здесь остался долг.

— Что вы хотите сказать? Вы не могли знать…

— Это война. Я — человек военный, Яно тоже был человеком военным. И наши с ним отцы тоже были людьми военными. Все мы, военные, чувствуем между собой связь. Так что я обзавелся долгом. Это что-то древнее, давно забытое, чего больше не существует. Потерянное и ушедшее, причуда из глупых фильмов про поединки на мечах. Что-то самурайское.

Окада пристально посмотрела на него.

— Мистер Свэггер, то, во что пятьсот лет назад верили люди в доспехах, не имеет никакого смысла и практического применения в жизни современной Америки. Забудьте о самураях. Это киногерои, подобные Джеймсу Бонду, фантазия на тему того, чего никогда не было. Не мните себя самураем. Путь воина ведет к смерти.

Что такое самурай?

Тут дело не в бусидо, кодексе меча и чести; Боб прочитал книги об этом и не нашел в них ничего полезного. Не нашел и в других вещах — в каллиграфии, компьютерах, автомобилях, раскрашенных ширмах, гравюрах на дереве, карате, театре кабуки, суши, живописи темперой и тому подобном, к чему у японцев такие потрясающие способности.

И это не просто «воин». Или «солдат». Или «боец». Есть здесь какой-то дополнительный смысловой слой, что-то связанное с верой, волей и судьбой. Ни одно слово-эквивалент из западных языков не способно полностью его передать.

Отчасти дело было в человеке, который примечателен сам по себе, — в самурае. Он носил кимоно. На ноги надевал деревянные сандалии. Волосы заплетал в косичку. Таскал с собой целый набор мечей. Самурай был готов сражаться и умереть на спор, за грош, в шутку.

Он был гибкий, стремительный и опасный. В нем жила война. Он был слеплен из того же материала, что и морская пехота Соединенных Штатов: твердый, опытный, целеустремленный, и если и не совсем бесстрашный, то, во всяком случае, умеющий держать свой страх под контролем, заставляя его работать на себя. Если и можно постичь смысл понятия «самурай», то только через такого человека.