Джек Хиггинс - Игра для героев

– Это мягко сказано, – заметил я и пошел дальше вниз по тропинке.

Я был сильно удручен его самонадеянностью, если не сказать больше. Но мне нравился этот человек, и это осложняло мое положение. А как же Симона? Чего она по-настоящему хочет больше всего на свете?

С высоты пяти футов я спрыгнул в мягкий песок и пошел по пляжу, глядя, как она вновь появилась на гребне накатившей волны – голова опущена в воду, руки выброшены вперед. На мгновение она исчезла в пенистой круговерти, которая, откатившись, оставила ее на отмели.

Поднявшись, она пустилась бежать от настигавшей волны, смеясь и на бегу стаскивая с головы купальную шапочку. Освободившиеся темные волосы тотчас же упали пышной занавесью, прикрыв с боков ее лицо.

Увидев меня, она на мгновение остановилась, потом улыбнулась и, выходя из воды, протянула руку:

– Оуэн! Как славно увидеть тебя снова!

Радость ее казалась неподдельной, но, когда я подался вперед, чтобы поцеловать ее в лоб, то сразу ощутил заметную натянутость.

Ее полотенце лежало на каменном выступе в нескольких шагах от нас вместе со старым пляжным халатом. Она накинула халат и, обтирая полотенцем ноги, сказала:

– Значит, Манфреду удалось то, что он задумал?

– Он, несомненно, пользуется влиянием, – ответил я.

– В общем, да, – подтвердила она, – но на этот раз я была не очень уверена. Думала, Радль заупрямится.

– Насколько мне известно, он не знает главного.

Я повернулся, ища глазами Штейнера, и, видя, что его нет, спросил:

– А где же он?

– Пошел взять свои принадлежности для живописи – они спрятаны в одной из пещер. Мольберт он держит здесь всегда.

– Значит, он много пишет?

– Да, – кивнула она. – Он этим очень увлечен.

– Не только этим.

Услышав мои слова, она как-то сразу погрустнела и сделалась виноватой. Стало от души жаль ее, и я достал свою верную подружку – непромокаемую жестянку с сигаретами. Курил я много, но все же три сигаретки уцелели.

– Не обращай на меня внимания, война есть война. Возьми сигарету.

И я протянул ей свою жестянку. Заглянув в нее, она отказалась:

– Давай лучше одну на двоих.

От этого предложения стало теплее на душе. Из-за груды валунов, лежавших у подножия утеса, вышел Штейнер с мольбертом и деревянным ящичком в руках. Я смотрел, как он устанавливает мольберт, и мне болезненно остро вспомнилась Мэри Бартон и пляж у мыса Лизард. Милая Мэри. Интересно, что она сейчас делает? Плачет, наверное, по бедному Оуэну Моргану, ибо Генри, я уверен, уже успел сообщить ей печальное известие.

Симона взяла сигарету, затянулась и, возвращая ее, спросила грустно:

– Тяжко, Оуэн?

– На дорожных работах? – переспросил я. – Да нет. Охрана не лютует. За нами приглядывает фельдфебель по фамилии Браун. Он чередуется с фельдфебелем Шмидтом. Оба они закадычные друзья Эзры.

Она, улыбнувшись, сказала:

– Да, знаю, они здесь уже четыре года.

Наш разговор прервался молчанием. Я лежал на спине и, глядя в безоблачное небо, курил. Некоторое время спустя она нетерпеливо сказала:

– Все должно закончиться хорошо, Оуэн, ты понимаешь это?

– Правда?

– Ну конечно, – сказала она с жаром. – Манфред говорит, что Радль – буквоед. Он поступает по уставу. Если в уставе ничего не сказано – ничего не делает...

– Ну что ж, уже легче.

Наверное, мои слова звучали скептически; она улеглась рядом со мной на песок и стала настойчиво уверять:

– Но это же правда! Выполнять приказы верховного командования может только официально назначенный глава сектора обороны, а Радль – временно исполняющий обязанности. Война может закончиться в любой день, об этом твердит Би-би-си. Русские уже на подступах к Берлину. Ольбрихт никогда здесь не появится.

– Это тоже сказал тебе Штейнер?

Она нахмурилась, затем взяла себя в руки, решив, что с моим дурным расположением духа надо считаться.

– Если даже Ольбрихт и доберется до нас, то не решится никого расстрелять, когда дела у немцев идут так скверно. Это просто немыслимо!

– Опять Штейнер?

Она набросилась на меня с кулаками, да так, что мне пришлось схватить ее за запястья, чтобы уберечь физиономию.

– Противный мальчишка Оуэн Морган! – в ярости воскликнула она, совсем как та девчонка, которую я знал до войны. – Черт тебя побери! Зачем тебя такого принесло? Не мог подождать, что ли?

– Ты хочешь сказать, зачем я вообще явился?

Теперь уже я поднялся на ноги, увлекая Симону за собой, и яростно тряхнул ее за плечи.

– Ты любишь его, правда? Бога ради, скажи честно!

Она пристально смотрела на меня, и вдруг где-то вдалеке послышался голос Штейнера. Тогда она дико расхохоталась:

– Ладно, хочешь знать правду – пожалуйста. Я люблю Манфреда, и я боюсь тебя – тебя, и этой твоей чертовой финки, и того, что с тобой стало. Я думаю о несчастных часовых, которых ты убил, и понимаю, что ненавижу тебя, и в то же время вижу тебя опять, слышу твой голос, многое вспоминаю, и моя любовь пробивается сквозь страх и ненависть... – На ее глазах заблестели слезы. – Так что я все равно тебя люблю, Оуэн, от этого не сбежишь. Я люблю тебя и люблю Манфреда. Что скажешь?

Повернувшись, она бросилась бежать прочь, мимо Штейнера и его протянутых рук. Добежав до тропинки у подножия утеса, она решительно двинулась наверх.

– Что стряслось? – сурово спросил он.

– То, что должно было случиться.

Он нахмурился и, кажется, впервые с тех пор, как я узнал его, рассердился. Я примирительно поднял руку и тяжело вздохнул.

– Забудем о том, что я сказал. Вы не хотели зла. Кому нужны все эти великие самопожертвования?

– Ну да, верно. – Он улыбнулся и снова посерьезнел. – Почему она так расстроилась?

– Она решила, что любит двоих одновременно.

– Вы этому верите?

– Так и есть. Она любит вас и меня в одно и то же время, да к тому же, если вам этого мало, меня она еще и боится. Меня и моей финки, вот так!

Видно было по глазам, что он и удивлен и обрадован.

– Понятно.

– Раз так, то и ладно, – сказал я без особого восторга и обернулся посмотреть на мольберт.

Он работал над видом на восточный мыс, где в сотне ярдов от берега из моря выступала скала, усеянная гнездами жирных крикливых буревестников. Писал он без угольных и карандашных набросков, сразу красками, умело смешивая и накладывая цвета. Море ему особенно удалось. Чувствовалось, что он искренне и вдохновенно увлечен живописью; его манера напоминала манеру моего отца – портрет Симоны подтверждал мою уверенность.

– Вам неплохо удается прием послойного смешения красок, – заметил я. – У пены прибоя примерно двадцать семь оттенков белого цвета, и вы их все сумели передать. У отца был рисунок – вид на бухту и волнолом во время шторма. Там он применил ту же технику. Отец Симоны купил тот рисунок, если не ошибаюсь.