Джек Хиггинс - Игра для героев

– Он до сих пор висит в доме Сеньора, – сказал Штейнер. – Там, где Райли устроил себе кабинет. Я много раз глядел на рисунок и, кажется, узнал об акварельной технике больше, чем за все время обучения в Лондоне и Париже. Он был настоящий художник, ваш отец. Великий художник.

Слов благодарности я не произнес – уж слишком это было бы по-светски. Он уселся за мольберт и снова погрузился в работу, а я улегся позагорать, и мы стали беседовать о моем отце, о живописи и вообще об искусстве, о женщинах, о напитках и о многом другом.

За много лет я не мог припомнить подобной беседы: по роду занятий откровенничать не рекомендовалось. Лежать на песке было приятно; через некоторое время я стал слушать его невнимательно и незаметно уснул.

Высоко у меня над головой послышался крик чайки – резкий, пронзительный крик; вздрогнув от неожиданности, я проснулся и сел. Штейнера не было видно. Возникло странное холодное ощущение, что это все сон, что я валяюсь на пляже, как в детстве, а все остальное – воспоминание из мира грез. Но тут я увидел Штейнера, выходящего из пещеры в скалах, и понял, что он ходил прятать рисовальные принадлежности.

– Проснулись? Пора идти.

– Спасибо за компанию, – сказал я. – Мне понравилась наша беседа. А что касается другого... будем уповать на то, что вы не хотели зла, и оставим все как есть.

Он не ответил – не успел: я повернулся, прошел к началу тропы и стал карабкаться наверх. Взбираться было чертовски трудно, но я этого не замечал – голова была забита другим. Думал я о Штейнере, потому что он мне нравился, и о Симоне, потому что любил ее. Плохо было то, что выпутаться из возникшего положения всем троим вряд ли удастся.

Добравшись до гребня утеса, я увидел, как ярдах в пятидесяти появилась из-за пригорка штабная машина и остановилась рядом с нашим вездеходом. Штейнер еще не успел подняться; я нырнул в сторону, чтобы не быть замеченным, и скатился ему навстречу.

Цепь от кандалов была продета за пояс; я быстро ее выдернул.

– Быстрее запирай их! – яростно прошипел я. – Наверху только что появился Радль. Придется разыграть маленькое представление...

Раз-два – кандалы оказались на ногах, и он поспешно запер их. Едва я поднялся на ноги, как на гребне утеса появился Радль с обычной охраной из эсэсовских парашютистов и Шелленберг, который выглядел обеспокоенным.

– Здравствуйте, Радль, – бодро сказал я.

Не обращая на меня внимания, он обратился к Штейнеру:

– Что это означает? Я приезжаю проверить, как идут дорожные работы, и обнаруживаю, что полковник Морган отпущен в ваше распоряжение.

– Не приведи Бог карабкаться наверх в этих кандалах, – заметил я.

Радль снова не обратил на меня внимания, а Штейнер спокойно ответил:

– Так точно, господин полковник, я получил разрешение за подписью капитана Шелленберга.

Шелленберг был худощавый, среднего возраста, седеющий мужчина. На носу у него сидели очки в стальной оправе, и выглядел он как довоенный конторский чиновник. Я представил себе, как он трясся от страха за своей конторкой, когда Штейнер-старший посещал свой завод с визитом. Но тогда, конечно, страх был не тот, что теперь.

– Унтер-офицер Штейнер действительно уверил меня, что ему нужен полковник Морган как знающий местные условия. – Он судорожно сглотнул, впервые осознав, насколько жалкой выглядит эта версия. – Ему нужно было уточнить что-то по оборонительным сооружениям.

– Дело в том, – бодро сказал Штейнер, – что исключительной силы отливное течение, так называемый Мельничный жернов, смыло и переместило все установленные на берегу мины, и где они сейчас, сказать трудно. С наступлением весенних непогод мы можем столкнуться с неприятными сюрпризами.

– Нужно точно знать, как проходит течение, – вставил я, стараясь помочь делу. – Оно направлено к берегу, но обратный противоток на глубине не менее силен. В детстве после каждого отлива мы собирали на отмели под мысом тьму устриц. Наверное, унесенных течением мин там сейчас больше, чем камней на дне.

– Сотрудничаете с врагом, полковник Морган? – усмехнулся Радль. – Неожиданно со стороны британского офицера.

– Напротив. Я согласился консультировать Штейнера из гуманных соображений. Война, если вы еще не заметили этого, полковник Радль, вот-вот должна кануть в вечность. И эти мины скоро для всех нас окажутся головной болью.

Наступило зловещее молчание. Некоторое время все висело на волоске. Когда он принял наше объяснение, я не мог поверить – ведь он знал, что мы врем и что правда совсем в другом. Похоже, у него были тайные соображения насчет Штейнера.

– Похвально с вашей стороны, полковник Морган, – отметил он, кивнув, и обратился к Штейнеру: – Если ваша задача завершена, отвезите полковника на дорожные работы.

Он направился к машине, остальные последовали за ним; на полпути он остановился и обратился ко мне:

– У них был обеденный перерыв, полковник. Боюсь, что вам не повезло: останетесь голодным.

Он засмеялся этому, как удачной шутке; смеясь, уселся на заднее сиденье и уехал.

Штейнер тихо проговорил:

– Этот тип начинает меня раздражать.

– Какую игру он ведет? – спросил я. – Он нам не очень-то поверил.

– Дело во мне, – сказал Штейнер. – Он хочет, чтобы я сломался. Очень хочет, понимаете? И делает все, что может.

– А ему удастся то, чего он хочет?

Он огляделся вокруг с опасливой улыбкой заговорщика.

– Настанет такой день, полковник Морган, – тихо сказал он. – Непременно настанет.

Он вынул из кармана мою финку. Щелкнуло выскочившее лезвие. Мельком оглядев финку, он метнул ее, всадив в землю у моих ног. Я выдернул ее из земли.

– Возвращаете? Когда придет время, может случиться, я пущу ее в ход.

Казалось, он меня не слышал – зябко повел плечами и посмотрел на небо:

– Погода скоро переменится. Кости ноют.

– Те весенние бури, о которых вы говорили Радлю? – усмехнулся я.

Но он не улыбнулся в ответ. Налетел легкий ветерок, колыхнул траву, и я вдруг почувствовал холод, пронизавший меня насквозь. Штейнер повернулся и, не говоря ни слова, направился к машине. Я последовал за ним.

Оглядываясь назад, я признаю, что был не прав: Фитцджеральд не то чтобы недолюбливал или ненавидел меня. Он меня просто не понимал. Мое воспитание, отношение к жизни, к войне, к тому, что происходит вокруг, – все это было чуждо его собственному, глубоко личному взгляду на вещи. Не было точек соприкосновения, ничего, на чем бы мы могли сойтись. А жаль.

Выбрав манеру поведения и следуя ей неукоснительно, Фитцджеральд день ото дня становился все более сдержанным и холодным со мной. Он расценивал это как неизбежную муку и расплату за доверчивость. В разговорах он всегда обращался ко мне на «вы», ни разу не забыв добавить «сэр», и всегда принимал в штыки любое мое суждение, даже если речь шла о мелочах. Сержант Хаген и ефрейтор Уоллас, не понимая, что происходит, подстраивались под него, что не улучшало дела.