Михаил Серегин - Когда стреляет мишень

Свиридов, едва сдерживая улыбку, покачал головой и разъединился.

Аня, которая слышала обрывки этого телефонного безобразия, подняла голову и спросила:

— Кто это был?

— Да так, — весело ответил Владимир, — знакомые.

— Сто тугриков, говоришь? — с напускной свирепостью спросил Фокин, глядя на группу веселой молодежи, высыпавшей из громыхающего зала одной из престижных московских дискотек. — Ета шта-а-а еще такое?

— Монгольская валюта, — ответила высокая шатенка с короткой стрижкой, которая только что разговаривала по телефону со Свиридовым. — А теперь отвечай, мужик: с кем это мы говорили?

— С моим другом. Кстати, он брюнет, — повернулся Афанасий к той из девушек, которая интересовалась цветом волос Свиридова.

— А какая корысть нам от твоего друга? Вот ты — это да. — Шатенка шагнула к Фокину, ее тут же занесло вправо — очевидно, она испытывала определенные проблемы с сохранением равновесия. — Мне всегда нравились крупные мужчины. М-м-м.., и ты думаешь, что вот так поговорил на халяву.., да еще нас, как шпионов, черт те.., и теперь смыться?

— А что? — смеясь, спросил Фокин.

— Пошли с нами!

— Подрывать здоровый образ жизни и бесчинствовать безобразия? — Фокин довольно ухмыльнулся и обвел взглядом обступивших его молодых людей — двух парней и четырех девушек — возрастом примерно от двадцати до двадцати четырех лет. А почему бы нет, подумал Афанасий и выхватил из кармана пачку стодолларовых купюр — аванс щедрого работодателя.

— О-о-о, круто!! — Молодым людям явно понравился широкий жест нового знакомого, который вынырнул на них из темноты и, увидев в их руках «мобильник», попросил позвонить и сказать несколько слов другу.

— Меня зовут Тата, — на полном синусоидальном ходу к ярко освещенным дверям дискотеки заплетающимся языком сообщила ему девушка, которая говорила со Свиридовым. — А ты к-как?

— Афанасий. А Тата — это вообще что за имя? Вождь могучего индейского племени педикулезов Акуна Матата?

Громкий смех друзей девушки был ответом на эту сомнительную остроту.

— Да я понял, — примирительно добавил Фокин, — приятно познакомиться, Наташа.

...И не один из находящихся на этой ночной дискотеке никогда не распознал бы в этом весело улыбающемся молодом и красивом, сполна наслаждающимся жизнью человеке суперкиллера, который всего полчаса назад двумя выстрелами из автоматической винтовки уложил одного из богатейших людей столицы, а потом недрогнувшей рукой убил подручного своего коварного заказчика. Подручного, который должен был убрать исполнителя столь дерзкого и дорогостоящего заказа.

Его, Афанасия Фокина.

Свиридов спокойно и без эксцессов довел автомобиль с мирно спящей Аней до виллы Коваленко и, просигналив охранникам, чтобы те открыли ворота и впустили их во внутренний двор, подъехал прямо к парадной лестнице.

Он не стал будить Аню, а просто легко поднял ее на руки и понес по ступенькам. Сидевший в вестибюле охранник взглянул на него с плохо скрытым недоумением, но, увидев, что хозяйка виллы просто крепко спит и, очевидно, не без влияния алкоголя и прочих паров ментола и эвкалипта, успокоился.

Он донес ее до первой же спальни и аккуратно уложил на широкий низкий диван. Потом прикрыл пледом и, присев на самый край дивана, задумчиво посмотрел на ее бледное лицо и чуть шевелящиеся губы, даже сейчас чувственные и манящие. Глупо. Глупо сидеть здесь и рвать нервы, тем более что нет ничего более бессмысленного, чем это ночное просиживание в позе ополоумевшего от любовной чесотки Ромео.

Он наклонился над ней, чтобы в последний раз проверить, удобно ли ей лежать и плотно ли она укутана пледом, как вдруг ее руки обвились вокруг его шеи и властно притянули к себе. Он не сопротивлялся. Куда легче противостоять медвежьей хватке чемпиона мира по греко-римской борьбе в супертяжелом весе Александру Карелину, с которым Владимир был знаком лично и даже провел пару спаррингов.

Карелину, разумеется, он проиграл, но еще легче он проиграл этим тонким нежным рукам, которые прижали его к себе, и губы Ани едва слышно прошептали:

— Почему ты обманул меня, когда сказал, что не видел того человека?

Владимир чуть приподнялся и посмотрел на потухшее лицо Ани с полуприкрытыми темными глазами.

— Только не спрашивай, какого человека.

Ты мог обмануть Сергея.., но ведь меня ты не обманешь так, Володя?

— Какое все это имеет значение?

— Ты прав. — Аня посмотрела на него, и он увидел, что у нее глаза безнадежно загнанной, затравленной лисицы. Глаза, еще пытающиеся удержать первородную хитрость и инстинкт самосохранения, но уже остывающие перед неумолимым натиском много превосходящих гибельных страстей. Беспомощные и почти по-детски доверчивые. — Ты прав, — повторила она. — Это не имеет никакого значения. Для меня. Хотя я видела по тебе, что ты что-то упорно скрываешь. Ты говорил про того человека так, как будто им был ты сам... Возможно, я так бы и подумала, что это ты... Но ты был все время со мной. Со мной, — еще раз слепо повторила она.

— Ты пьяна, Анечка, — сказал он. Владимир не узнал собственный голос, безнадежно кружилась голова, и без права на высвобождение и пощаду затягивало в дурманящий и свирепо баламутящий кровь омут, из которого нет спасения и нет возврата.

И пусть еще кто-то скажет, что такого не бывает и что все давным-давно получило свою цену.

— Он купил меня, — пробормотала Аня, — и я была счастлива до небес, что.., вот так. Устроилась в жизни, как называют это нищеброды.

Я не могу.., зачем, зачем я вызвала тебя сюда?

Она приподнялась на одном локте, всклокоченные спутанные волосы упали ей на лицо, но она не обратила на них ни малейшего внимания.

— Я хочу уехать отсюда, Володя, — твердо выговорила она. — Мы снимем с моего личного счета деньги и уедем.., навсегда. А Сергею я потом напишу.., по Интернету или как.., все объясню.

Ну вот, — она уронила голову на плечо Владимира и засмеялась, а потом тут же заплакала, — ну вот.., я опять пришла к тому, от чего так хотела убежать. Я заговариваюсь.., я схожу с ума.

Правда, Владик?

— Правда, — с трудом выговорил он и вдруг резко поднялся на ноги. — Ты не понимаешь, что делаешь, Анечка... Господи! Это же не сцена из мексиканского сериала, а мои нервы не арматура.., в железобетонном блоке. Нельзя.., ты понимаешь, нельзя!

— Почему нельзя? — тихо и покорно спросила она.

— Потому что нельзя.., так много пить. — Он попытался засмеяться своей мнимой злободневной остроте, но из горла вырвался только невнятный хриплый звук. Он сел на пороге и, обхватив голову руками, что-то нечленораздельно забормотал.

В этот момент дверь открылась и вошла горничная — почтенная дама лет пятидесяти, одна из трех прислуживающих по штату Анне Михайловне Коваленко.