Андрей Воронин - Беспокойный

– Исповедь одного засранца, – ответил Борис Иванович. – Да-да, того самого, – добавил он, увидев, как Николай красноречиво взглянул в сторону его дома. – Мне придется отъехать на несколько дней, так ты эту папочку сбереги. А если я, скажем, через две недели не выйду на связь, снеси ты ее, пожалуйста, куда следует.

– А куда следует?

– Честно говоря, даже и не знаю. Сам решишь. Почитаешь и решишь.

Подольский посмотрел на папку с явным сомнением, как будто подозревал, что она может укусить.

– А словами нельзя? – спросил он.

– А надо? – задал встречный вопрос Рублев.

– По-моему, да, – подумав, ответил Николай. – Сдается мне, Иваныч, ты опять во что-то встрял. И еще мне сдается, что помощь тебе не помешает.

– Даже и не думай, – сказал Борис Иванович. – У тебя семья, бизнес, от тебя куча людей зависит… Забудь. Папку возьми, а не хочешь, так прямо и скажи. Наверное, зря я тебя позвал. Не подумал, старый дурак, что хранить ее у себя тоже опасно…

– Не подумал, это факт, – согласился Подольский, ловко припечатывая ладонью папку, которую Борис Иванович пытался убрать со стола. Стоящий рядом с пепельницей стакан слегка подпрыгнул, выплеснув немного пива. – И сообразил, что к чему, когда стало уже поздно. А теперь попытайся представить, о скольких еще вещах ты не подумал, когда впутался в это дело. Подозреваю, таких вещей вполне достаточно для того, чтобы на свете стало меньше одним отставным майором. А мне бы этого очень не хотелось. Поэтому я и предлагаю помощь – для начала хотя бы консультативную, раз уж финансовая тебе не нужна. Давай думать вместе. Как-никак, одна голова хорошо, а две лучше.

– Умник, – помолчав, проворчал Борис Иванович. – Ненавижу, когда вы, умники, оказываетесь правы. Ладно, будь по-твоему. Тем более что прав у тебя на эту информацию, считай, столько же, сколько и у меня. Ты ведь его, наверное, тоже знал.

– Кого?

– Серегу Казакова. Помнишь, капитан… – Командир третьей роты, – вспомнил Николай. – Он меня однажды за штаны с забора снял, когда я в самоволку шел. Нормальный был мужик, дал по шее и отпустил.

– В самоволку?

– Ага, сейчас! В расположение…

– Значит, помнишь… – Рублев вздохнул. – Плохо. Если бы ты его вообще не знал, было бы легче.

– Кому?

– Да тебе же! В общем, тут такая история. Во Вторую Чеченскую попал он под обстрел, получил тяжелую контузию и был, сам понимаешь, списан вчистую. Потом попал с семьей в автомобильную аварию, жена и сын погибли на месте, а он вбил себе в голову, что виноват в их смерти. Запил, потерял работу, жил на пенсию – не столько жил, сколько пил…

– Надо было мне позвонить, – сказал Николай. – Я бы ему и работу подыскал, и врача…

– А ты подумал, каково бы ему было на тебя, своего вчерашнего подчиненного, работать? Да не просто работать, в работе как таковой ничего зазорного нет, а, как ни крути, из милости… Да и не о том сейчас речь, это ведь только присказка, а сказка еще впереди. Да и сказка-то, честно говоря, не шибко оригинальная. Ну, одно слово – пил человек. А ты представляешь себе, что это такое – одинокий пьяница в трехкомнатной московской квартире?

– Законная дичь, – мгновенно отреагировал Подольский. Глаза у него стали как две темные щелочки, на скулах заиграли желваки.

– Верно, дичь. Легкая добыча. А там, у меня дома, сидит охотник. Пробует на прочность батарею и Богу молится – про себя, конечно, пасть-то я ему законопатил…

– Так это ж отлично! – воскликнул Николай, делая движение, чтобы встать.

– Сиди, – остановил его Комбат. – Была такая песня, ее Пугачева на заре своей карьеры исполняла: хорошо-то хорошо, да ничего хорошего… Он божится, что Казак жив, но куда его увезли, хоть убей, не знает.

– А может, врет? – предположил Подольский.

– Сомневаюсь, – ответил Борис Иванович. Николай вспомнил ссадины на его кулаке.

– Понятно, – сказал он. – Ну и что ты намерен предпринять?

Рублев вкратце объяснил ему свой план. Посвящать Николая в подробности этого дела, подвергая немалому риску, ему по-прежнему не хотелось, но парень был прав: конструктивная критика еще никому не вредила. Да и так называемый план, честно говоря, был весьма далек от совершенства, а Подольский с его быстрым и гибким, поднаторевшим в схватках с конкурентами и чиновниками умом действительно мог подбросить пару-тройку дельных мыслей.

– Ну, Иваныч, – дослушав до конца, сказал Николай, – ну ты даешь! Извини, конечно, но, если б ты в свое время так же командовал батальоном, мы бы с тобой сейчас тут не разговаривали, а лежали бы где-нибудь в горах в разрозненном виде и зубы на солнышке сушили.

– А что тебе не нравится? – огрызнулся уязвленный Рублев. – Нормальный план, по-моему.

– Нормальный, – согласился Подольский. – Для того, кто затеял самоубийство. Они тебя там либо укокошат, либо упакуют, как Казака, и отправят по тому же маршруту. Папка твоя – курам на смех, а не страховка. Да еще по истечении двухнедельного срока, который ты мне тут установил. После того как твой риелтор раскололся, да еще и сделал письменное признание, у него один выход – испариться, исчезнуть. Умереть и родиться заново, в другом месте и под другой фамилией. Денег у него на это наверняка хватит, так что папочке твоей грош цена. Кому она будет нужна через две недели после твоей смерти? За это время он успеет до Сатурна пешком добежать, а не то что до Америки самолетом добраться. Плевал он на твою папку, она для него опасна, только пока ты жив. То есть не она – ты для него опасен. И он сделает все, чтобы эту опасность устранить. А что ты знаешь об их банде, кроме того, что он сам тебе рассказал?

– Придумай что-нибудь поумнее, раз мой план никуда не годится, – обиженно проворчал Борис Иванович. Он понимал, что Николай прав, знал, что на правду не обижаются, но ничего не мог с собой поделать: ему таки было обидно. – Критиковать-то все умеют…

– Как и преследовать за критику, – хладнокровно парировал Подольский. – Я не сказал, что твой план никуда не годится. План дерьмовый, это верно, но в качестве основы сойдет. Самое слабое его место в том, что ты собрался идти туда один, без прикрытия…

Это Борис Иванович знал и без него, но это была именно та правда, которую он меньше всего хотел бы услышать от Николая Подольского. – Ну, вот что, – сказал он решительно. – Вижу я, к чему ты клонишь. Так вот тебе мой ответ: пошел отсюда. Пошел, пошел! Я такой грех на душу не возьму, твои детишки передо мной ни в чем не провинились, чтоб я их сиротами оставил! А жене твоей я что скажу – я, мол, его не заставлял, он сам?

– Знаешь, Иваныч, – даже не думая куда-то идти, задумчиво произнес Подольский, – если бы ты был похитрее, я бы на тебя сейчас крепко обиделся. Вот, подумал бы, каков стервец! Сначала рассказал все как есть, хотя мог бы и не рассказывать, а теперь в благородство играет: не надо, я сам, у тебя дети! И точно при этом знает, что все пути назад мне отрезаны…