Андрей Воронин - Беспокойный

– Чего?! – с угрозой протянул Рублев.

– Я же говорю: если бы. Но ты не дипломат – что думаешь, то и говоришь. И иногда – редко, но бывает – говоришь раньше, чем успеваешь хорошенько подумать. Так подумай хотя бы теперь, как я должен поступить. Ты говоришь: пошел вон. И вот я встаю и ухожу. Сажусь в «лексус», возвращаюсь к себе в офис и до шестнадцати ноль-ноль делаю деньги. Потом еду домой, к жене и детям, и там, дома, начинаю, как обычно, любить жену и воспитывать детей. После того, как встал и ушел из этой рыгаловки. А? На моем месте ты бы, конечно, именно так и поступил. Верно, товарищ майор?

– Да пошел ты, – пристыженно буркнул Борис Иванович. – Угораздило меня с тобой связаться… Неужели непонятно, что ты и я – не одно и то же?

– Конечно, понятно, – кивнул Подольский. – Наверное, я хуже тебя. Возможно, даже намного хуже. Но – не настолько.

– Вот урод, – обреченно пробормотал Рублев, чувствуя, что безнадежно уступает оппоненту в искусстве ведения словесных дебатов.

– Возможно, – снова согласился тот. – Но не полное дерьмо, каким ты мне сейчас предлагаешь стать. Поэтому хватит болтать ерунду, давай-ка лучше поговорим по делу.

Поняв, что окончательно проиграл спор, и испытывая по этому поводу смешанное чувство досады и облегчения, Борис Иванович внял разумному совету, и они стали говорить исключительно по делу. Разговор получился недолгий, поскольку оба были людьми действия, а действовать предпочитали по обстановке. К тому же, после того как главная проблема, заключавшаяся в катастрофической нехватке личного состава, благополучно разрешилась, обсудить им осталось лишь некоторые мелкие, второстепенные детали. Уже через четверть часа они расстались, не вполне ясно представляя себе, когда увидятся вновь, и отправились готовиться к назначенной на завтра операции.

Сергей шел по кажущемуся бесконечным коридору жилого сектора, толкая перед собой накрытую простыней каталку и чувствуя затылком тяжелый, равнодушный взгляд охранника. В коридоре было почти пусто, только в дальнем конце уныло возил шваброй по цементному полу испытуемый в серой робе, подле которого, расставив ноги и положив руки на висящий поперек живота автомат, неподвижно, как изваяние, торчала черная фигура еще одного охранника.

Обычно уборкой в местах общего пользования занималась целая команда уборщиков, состоявшая, как минимум, из трех человек. Но сегодня уборщик был один – видимо, неспроста. Сергей вспомнил нечеловеческие вопли, доносившиеся со стороны тестовой камеры, и подумал, что доктор Смерть, похоже, опять израсходовал почти весь доставленный ему с Большой земли материал для экспериментов.

В течение почти целой минуты Сергей размышлял, хорошо это или плохо. Простой здравый смысл подсказывал, что эксперименты в такой ситуации следует приостановить или хотя бы сделать не такими интенсивными до тех пор, пока не придет подлодка с новой партией подопытных. По идее, это сулило Сергею и всем остальным, кому посчастливилось дожить до сего дня, безопасность – пусть временную и весьма относительную, но все-таки безопасность.

Вот только логика в этом странном месте срабатывала далеко не всегда, а здравый смысл, судя по некоторым признакам, не относился к числу достоинств людей, которые всем здесь заправляли. «А может, они сами сумасшедшие? – подумал Сергей. – Может быть, микроскопические дозы излучения все это время просачивались через защитные экраны, потихоньку, исподволь выжигая господам экспериментаторам их ученые мозги? И они один за другим съехали с катушек – все, от доктора Смерть до последнего охранника, – и теперь сами не ведают, что творят, по старой памяти нажимая кнопки и вертя ручки… А на Большой земле об этом не догадываются, потому что сумасшедшие – народ хитрый, и все продолжают возить сюда безответных бедолаг, которых никто не хватится…»

Он старался не смотреть на каталку и не думать о том, что лежало под простыней. Это оказалось неожиданно легко: оставшийся в памяти образ Захара никак не сочетался с изуродованным, выпотрошенным трупом на хирургической каталке. Было очень легко представить себе, что в данный момент он, живой и невредимый, сидит у себя в камере, назло врагам выцарапывая ногтем по штукатурке матерные ругательства, или, немелодично напевая себе под нос «Мурку», драит солдатский сортир, намеренно оставляя по углам как можно больше грязи.

На дверях камер белели картонные таблички с номерами обитателей. Проходя мимо камеры Захара, Сергей увидел, что табличка с двери исчезла, и иллюзия развеялась, как дым. Слабое сопротивление, оказываемое груженой каталкой, окончательно вернуло его к действительности. Он заставил себя посмотреть на каталку и снова отвел взгляд: то, что лежало под простыней, уже не имело отношения к Захару Токмакову. Вот разве что эта его улыбка… Умирая, Захар Токмаков улыбался, и Сергей догадывался почему: двести девяносто пятый не только знал о старой вентиляционной шахте в семнадцатой штольне, но и успел поделиться своим знанием с единственным человеком, который может им воспользоваться.

«Пока может», – напомнил себе Сергей, и это была правда: круг его возможностей и даже желаний мог катастрофически сузиться в любую секунду. Как знать, не станет ли для него последним очередной визит в тестовую камеру? Ведь даже Захар и тот не выдержал, сломался. Или они его просто прикончили? Взяли и без затей пришибли электрическим разрядом или вкололи какую-нибудь отраву – с них станется… Ведь даже нормальный, психически здоровый человек может не на шутку взбеситься, если тот, кого он регулярно пытается убить на протяжении целых двух лет, упорно отказывается умирать и только посмеивается над усилиями своих мучителей! Захар их слишком долго дразнил, вот они и озверели… Как бы то ни было, Сергей теперь чувствовал себя так, словно на него возложили почетную, но трудновыполнимую миссию. Со стороны Захара это было не очень-то красиво: сам ускользнул, а Сергея оставил в одиночку расхлебывать эту кашу. Впрочем, удивляться тут нечему: Захар как был ловкачом при жизни, так и остался им даже после смерти.

Он миновал дверь своей собственной камеры и двинулся дальше. Метров через сто охранник коротким окриком направил его в открывшийся по правую руку тупик. Здесь обнаружились еще одни ворота, способные противостоять даже профессиональному штурму с применением полевой и осадной артиллерии, а возле них – пара автоматчиков. Наблюдая уже ставший привычным ритуал открытия ворот, Сергей далеко не впервые отметил про себя, что меры безопасности, принимаемые здешним персоналом, так же избыточны, как и толщина внутренних перегородок. Глядя на все эти манипуляции с огнестрельным оружием и кодовыми замками, можно было подумать, что они охраняют не горстку живых роботов с выжженными дотла мозгами, а целый полк взятых в плен матерых спецназовцев, про которых к тому же доподлинно известно, что они готовят восстание и массовый побег. Если это не было проявлением всеобщего помешательства, то, наверное, являлось данью традиции, некогда жизненно необходимой, а потом закостеневшей настолько, что приобрела статус непреложного закона природы. Впрочем, подобные выверты свойственны любой армии, особенно той, которая уже давно ни с кем не воюет…