Андрей Воронин - Беспокойный

– Вдруг какой-то старичок-паучок нашу муху в уголок поволок, – вполголоса процитировал детский стишок Подольский.

Шорохи и треск в темноте не прекращались. Послышалась звонкая оплеуха, и сейчас же тонко, как женщина, вскрикнул Бородин.

– Чего он возится? – с неудовольствием проворчал Рублев. – Чем можно заниматься столько времени?

– Зубы острые в самое сердце вонзает и кровь из нее выпивает, – зловещим голосом продолжил цитату Подольский и тут же поправился: – Вернее, из него…

Он осекся, когда возня в темноте прекратилась и оттуда вместо ожидаемого черного комбинезона появились бежевые летние брюки и мятая, пропотевшая насквозь и основательно пропыленная белая рубашка с коротким рукавом – костюм, в который был одет Бородин.

– А, чтоб тебя! – выругался Борис Иванович, разглядев внутри этого одеяния Сергея Казакова. – Самому не противно? Это ж чистое мародерство! – Мародерство – это, во-первых, когда с трупа, а во-вторых, ради наживы, – усталым, бесцветным голосом отшутился Сергей, садясь за руль и закрывая дверцу. – А эти онучи я снял, во-первых, с живого, а во-вторых, в интересах дела… Хотя, конечно, противно.

– Раздел в кустах и замочил, – сказал Борис Иванович. – Да, это не мародерство, это – убийство с целью ограбления.

Шутки не получилось, и он сам это почувствовал.

– Я его не убивал, – возразил Сергей, включая указатель левого поворота. Машина, хрустя гравием, покатилась по обочине, выбралась на асфальт и стала плавно набирать скорость. – Я сделал с ним кое-что похуже.

– Опустил, что ли? – с насмешкой, которая должна была скрыть неловкость, но лишь подчеркнула ее, предположил Подольский. – Так разве это хуже смерти? Некоторым, наоборот, нравится…

– Что-то шутки у тебя, Коля, сегодня однообразные, – с неудовольствием проворчал Рублев. – Все в одни ворота. В задний, так сказать, проход…

– Не надо отставать от жизни, – бойко парировал Николай. – Ты телевизор иногда смотришь? Там теперь все так шутят. Да что телевизор! Я человек молодой, финансово независимый. Живу в Москве, бываю в клубах, посещаю светские вечеринки – наблюдаю, разговариваю с людьми… А тут еще и компьютер туда же. Ты знаешь, что первая версия выпущенного «Майкрософтом» в седьмом году нового текстового редактора подчеркивала красным слова «голубой» и «розовый»?

– И что это значит? – спросил Борис Иванович, до сих пор остававшийся с компьютером на «вы» и редко приближавшийся к этому чуду техники хотя бы на расстояние вытянутой руки.

– Что таких слов в русском языке нет, – ответил Подольский. – «Голубизна» есть, «голубеет» – есть. Даже «голубоватый» есть, а «голубого» нет, потому что это грязное ругательство, которое приличным людям знать не полагается.

– Гонишь, – изумился Рублев. – Не может быть! Там же, наверное, сидят специалисты, грамотные люди…

– Угу, – утвердительно кивнул Подольский. – И среди них попался один грамотный ханжа с гомосексуальными наклонностями. И так, бедняга, своих наклонностей стеснялся, так из-за них переживал, что даже слова, которые на них намекают, из словаря удалил… Вообще, вам, ребята, не приходило в голову, что цивилизация белого человека переживает невиданный упадок и близка к полному исчезновению? Скоро мы вымрем, как какие-нибудь австралопитеки, потому что женщин интересует не продолжение рода, не дети, а только две вещи – карьера и бабло. А мужики лезут друг на друга, потому что с этими железобетонными пиявками связываться страшно даже ради продолжения рода, а секса хочется – инстинкт, будь он неладен… Вот гомосексуализм и распространяется, как лесной пожар или чума, и не у мусульман и не у буддистов, а у нас – в Европе, в Америке, в России… А ты говоришь – однообразные шутки. С чего ты взял, что я шучу? Что первое в голову пришло, про то и спросил. Для меня это не то чтобы хуже смерти, но как-то… в общем, не хотелось бы. Старомодный я человек.

– Не волнуйся, – терпеливо дождавшись паузы, успокоил его Казаков. – Я его не опустил, а просто отпустил. А это действительно хуже смерти, уж ты мне поверь.

Говоря, он смотрел в зеркало заднего вида. Борис Иванович и Николай обернулись и, прежде чем дорога повернула, огибая высокий холм, успели разглядеть на невидимом в темноте склоне редкую цепочку мигающих, медленно продвигающихся сверху вниз электрических светлячков.

Начальник режима объекта, связисты которого откликались на позывной «Лагуна», полковник Маковский задвинул прочный засов на мощной стальной двери и, насвистывая популярный мотивчик, приблизился к металлическому стеллажу со снаряжением. Не переставая насвистывать, ибо обладал веселым нравом, полковник разделся до плавок и натянул лоснящийся, как тюленья шкура, гидрокостюм.

Круглый бетонированный бассейн в такт дыханию моря тихо плескался посреди тесноватого, из-за фантастической высоты потолка немного похожего на печную трубу помещения. От него пахло солью, йодом, гниющей тиной – короче говоря, морем. Полковник Маковский, когда имел такую возможность, предпочитал говорить не коротко, а длинно, касаясь тончайших нюансов, и сейчас, прилаживая и подгоняя по фигуре ремни дыхательного аппарата, попытался мысленно разложить на составляющие и описать исходящий от бассейна запах. Этот запах был уже не тот, что десять или хотя бы пять лет назад. Он постепенно, почти незаметно менялся и теперь, если называть вещи своими именами, напоминал уже не столько запах, сколько зловоние. Экология моря ухудшалась из года в год, и особенно сильно это чувствовалось в таких вот связанных с большой водой, но, по существу, замкнутых водоемах. Канализационные стоки, объемы которых неуклонно увеличивались, гниющие на дне так называемой похоронной камеры трупы, отработанное масло из генераторов, сбрасываемые в специальные шахтные колодцы бытовые отходы – все это постепенно накапливалось, отравляя воду и превращая систему подводных гротов и коридоров, поверх которых трудолюбивые и педантичные немцы когда-то выстроили данный объект, в зловонную клоаку.

Данный процесс касался полковника Маковского непосредственно, напрямую. Он был начальником режима, а значит, лично отвечал за все аспекты обеспечения безопасности объекта, в том числе и экологический. Специалисты давно произвели необходимые подсчеты, и полковник трижды лично их проверил. Из результатов этих подсчетов следовало, что до ухода полковника Маковского на пенсию всерьез беспокоиться об экологии ему не придется.

Но он беспокоился, поскольку подходил к своим служебным обязанностям ответственно, без тени формализма и где-то даже творчески. Все здесь касалось его, во все он был просто обязан вникать, и он вникал – вдумчиво, серьезно, всякий раз стараясь докопаться до корней и истоков даже самой мелкой, пустяковой на первый взгляд проблемы и просчитать последствия на сто лет вперед.