Алексей Рыбин - Генералы подвалов

Иномарки, сверкая полированными боками, спешили покинуть дикое место, шурша по улочкам, также не имеющим названий – Пятая, Шестая, угол Седьмой и Двенадцатой... Как в Нью-Йорке, но не совсем. Обитатели иных, даже не самых респектабельных нью-йоркских кварталов, думается, испытали бы определенный дискомфорт, окажись они ночью среди опустевших ангаров, зарослей бузины и кривых деревьев, выросших на пропитанной мазутом и бензином почве. Хотя скорее всего не это смутило бы свежего человека, откуда бы он ни был, случись ему оказаться на «Парнасе» впервые в жизни. Не деревья-мутанты и не молчаливые стальные стены ангаров.

Попавшему сюда могло показаться, что на много километров вокруг здесь нет ни одной живой души. Но это было не совсем так. Неожиданно из-за угла какого-нибудь грубого строения с облупившейся штукатуркой выходил угрюмый человек в черном ватнике. Он смотрел куда-то в сторону, но редкий прохожий понимал, что уже «сфотографирован» этим аборигеном и что равнодушие его взгляда деланное. Черный человек исчезал так же неприметно, как и появлялся.

Обитали здесь и другого рода люди. Когда двери какой-нибудь страшенной развалюхи вдруг открывались, оттуда выглядывал человек в костюме от Версаче. Затем, блеснув «Ролексом», он закрывал дверь, снова исчезая в своем, так сказать, жилье.

Своя, не бросавшаяся в глаза жизнь шла на «Парнасе», свои дела проворачивались здесь. Миллионы долларов перекачивались через грязную, заброшенную с виду промзону, и посторонним здесь делать было нечего. Не жаловали тут посторонних.

Не жаловал их и Панчуков.

Затушив окурок «Беломора» в пустой консервной банке, он сидел на замасленной, черной от времени и грязи табуреточке в углу пустого – если не считать двух КаМАЗов с прицепами – ангара. Новенькие машины, несмотря на свои внушительные размеры, выглядели в ангаре игрушечными. Панчуков, от нечего делать, ночью помыл их, избавив от грязи русских дорог. КаМАЗы пришли из Финляндии и на подъезде к Питеру успели так изгваздаться, что водилы, Серега и Андрюха, выйдя из кабин, ругались на чем свет стоит.

– У финников, бля, машинки были хоть к столу подавай. А здесь два метра проедешь – весь в говне...

Хозяин машин Виктор Степанович оставил «в помощь» Панчукову здоровенного детину в камуфляже и с коротким автоматом.

– Так надо, – сказал Виктор Степанович. – Ты сам знаешь, дед, какой сейчас беспредел... Ни за грош зарежут, так что Вова с тобой ночку посидит. В машинах – груз, так тебе с ним будет спокойнее.

– Да ни хрена тут не случится, – ответил Панчуков. – У нас тут тихо. Кому, на хрен, надо сюда лезть? Да и не выехать отсюда в город – везде посты, только позвонить, и все – повяжут в пять минут. Отсюда никто не сворует, это вам не Америка, понимаешь...

– Ладно, ладно, дед, чего тебе-то? Веселей будет...

Вова не понравился Панчукову. Из этих, из «новых»... Бугай эдакий – на таких пахать и пахать. А сидит, автоматом своим поигрывает, посмеивается... Козел сраный... Эх, время сейчас сучье, раньше бы быстро в оборот взяли... К станку, а если не хочешь – на лесоповал, милости просим... Сучье время... Порядку нету...

– Ну, дед, ты молодец, однако, – по утру сказал хозяин машин, впуская сквозь распахнутые ворота ангара лучи солнца. – Премия тебе полагается за такую работу.

Он кивнул на вымытые до блеска машины, затем посмотрел на бугая с автоматом:

– А ты, Вовик, хули? Хоть помог деду-то?

– Дождешься от них... – проворчал Панчуков.

– Ладно, – сказал Виктор Степанович. – Вовик, иди зови ребят.

Когда Вовик, молча повесив автомат на плечо, вышел из ангара, хозяин сказал, обращаясь к деду:

– Держи, старина, – и, вытащив из кармана несчитанную пачку отечественных купюр, положил их на табурет. – Да, дед, ты ведь и премию заслужил, – спохватился Виктор Степанович. – Правда, у меня наших больше нет... – Достав пятидесятидолларовую купюру, он положил ее на тот же табурет. – Пойдет?

– Доллары? – спросил Панчуков. – Пойдет! Мне один хрен. Сейчас ведь эти тоже деньгами считаются...

– Сейчас да, – ответил задумчиво Виктор Степанович. – Ну, давай выпьем, что ли, за завершение какого ни на есть дела.

– А есть чего? – спросил Панчуков.

– Обязательно. – Виктор Степанович открыл кейс, стоявший возле его ног, и извлек оттуда запечатанную, литровую бутылку «Довгани».

– Мы сейчас с тобой по рюмочке, а потом уж ты сам... Мы-то поедем – работа! Нас люди ждут... Давай посуду.

Панчуков быстро достал из небольшой тумбочки рядом с низеньким расшатанным письменным столом стакан и железную кружку. Плеснул сначала в кружку – до половины, потом в стакан – на донышко.

Виктор Степанович остановил его, махнув рукой.

– Хорош, хорош. У меня рабочий день только начинается. Ну, давай, будь здоров!

Панчуков слегка стукнул кружкой о стакан подрядчика, выдохнул с сиплым хрипом из самой глубины своих прокуренных легких и залпом опрокинул водку. Дед почувствовал будто некий всполох внутри. А еще через мгновение уже больше ничего не видел и не слышал.

Виктор Степанович, выплеснув содержимое своего стакана на земляной пол, завинтил початую бутылку и вместе с «посудой» спрятал ее в кейс.

– Ну что, Степаныч, все в ажуре? – Вошедший в ангар Андрюха улыбался во весь рот, обнажая золотую фиксу.

– Чего лыбишься? Давайте в кабины.

– Серый, – крикнул Андрюха, обернувшись, – поехали, ексель-моксель!..

– Вовик, прибери тут. Старика – в угол куда-нибудь, чтобы не сразу в глаза бросался... Кружку его засунь подальше, к едрене фене. Пальцы не оставляй... Быстрее, – командовал Виктор Степанович. – Садись к Серому. Поедете за нами.

Через пять минут, поднявшись на невысокий холмик, к выезду из промзоны направлялась небольшая кавалькада – черный джип «Чероки» и следом за ним, негромко погромыхивая, два КаМАЗа с прицепами. Кавалькада въехала в город и двинулась, аккуратно соблюдая правила движения, в направлении центра...

– Ну что там? – спросил Турок.

Он сидел в низком мягком кресле, положив ноги на столик и едва не задевая ими рюмки, бутылки и тарелки, оставшиеся после легкого завтрака на троих. Трапезничали в холле на скорую руку. Дела навалились на Турка в последнее время в таком количестве, что он и забыл, что это такое – поесть по-человечески.

Ерш, стоявший возле окна с видом на улицу Рубинштейна, кивнул:

– Их ведут. Скоро будут на месте.

– Ну, братцы, пора. – Турок легко выбросил из кресла свое мощное, тренированное тело пятидесятилетнего, всю жизнь хорошо следящего за собой мужчины. Затем подпрыгнул, гулко ударив пятками по дубовым плашкам старого паркета и хлопнув себя рукой по наплечной кобуре. – Двинули.

Спустившийся во двор первым, Ерш кивнул охраннику в будочке возле подъезда. Солидно у Турка дело поставлено. Это вам не какая-нибудь «малина», с одиозными ворами в законе. Ерш всегда посмеивался, когда ему начинали говорить про воров. Жениться им нельзя, богатства стяжать нельзя, дом свой иметь нельзя... А вот в тюряге париться – обязаловка... Для чего воровать-то тогда? Идиоты! Совки! Давят их, и правильно делают. Сидят на бабках – ни себе ни людям... Воров трясти – за счастье. Бабки у них у всех приличные. Они, как скопидомы, держат их и в дело не пускают. На зоны посылают, чтобы дружки их водку и баб там себе покупали, причем по таким ценам, которые он, Ерш, дает в «Астории» за коллекционные вина и супертелок.