Богдан Сушинский - Правитель страны Даурия

– О Курбатове отныне забыть. Японцы тоже на него глаз положили, а я и им сказал: «Забыть!». Теперь он мне в рейхе нужен больше, чем здесь.

– Есть: забыть!

– Я так понимаю, что разочарованьице какое-то у вас на мой счет появилось, – угоднически как-то произнес поручик, – поскольку сразу о ротмистре Курбатове речь зашла-с. Так, не извольте впадать в него, в разочарование-с это, господин атаман.

– Манера изъясняться у вас, Живалов, какая-то приказчицкая: «Да-с», «Извольте-с»! – уже не мог скрыть своего раздражения атаман. Хотя понимал, что в отношении человека, отправляющегося за границу, на верную смерть, подобные придирки неприемлемы.

– Прошу прощения, – невозмутимо парировал тот в духе Дратова, – исправлюсь.

– Сомневаюсь. Впрочем, особого значения это уже не имеет. Вы были знакомы с ротмистром?

– Так точно-с, ваше превосходительство. Одно время вместе учились в японской разведшколе. Не сочтите за нескромность, но я бы не сказал, что ротмистру Курбатову хоть в чем-то удавалось превосходить меня. Да-с, не удавалось, господин генерал-атаман, и многие курсанты тому свидетели.

– Что, даже в силе Легионер превзойти вас не мог? – насмешливо поинтересовался Семёнов.

– Вы о физической силе? – ухмыльнулся Живалов. – В диверсионной выучке она мало что значит, уж поверьте мне. Тем более что в выносливости я Курбатову не уступал. Нет-с, не уступал. Инструктора школы могут подтвердить это. Как, впрочем, и сам фюрер наш, полковник Родзаевский.

– В японской школе, говорите, в соболях-алмазах? – слегка изменил ход своих нервозных размышлений Семёнов. – Значит, вы знаете, что работать, в конечном итоге, придется на японскую разведку?

– Так точно-с, – все с той же подобострастной угодливостью отвечал Живалов. – Все под японцем ходим-с. Японец платит-с, а мы – служим-с! Таков порядок.

– Вот он, каков молодой казак нынче пошел! – назидательно молвил генерал, обращаясь к адъютанту. – «Японец платит-с, а мы служим-с!». И никакой тебе тоски по службе царю-батюшке. Никакого понятия об офицерской чести. О чести русского офицера, в соболях-алмазах!

– По поводу чести нашей сомневаться не извольте-с, – невозмутимо заверил поручик. – О ней мы завсегда-с…

Семёнов отошел к столу, налил себе водки, не предложив рюмки офицерам, выпил и, утерев усы и губы рукавом казачьего бешмета, процедил:

– Быть такого не могло, чтобы самого Курбатова превзошёл кто-то, в соболях-алмазах!

– Это уж, как изволите понимать, господин генерал, – и на сей раз ничуть не стушевался новоявленный командир маньчжурских стрелков.

– И никогда впредь не смейте утверждать, что вы когда-либо учились в одной разведшколе с Курбатовым, – пронзил его презрительным взглядом атаман. – Во всяком случае, в моем присутствии – не сметь.

– Это ж почему, господин генерал? Вместе по всему курсу прошли. Да-с, по всему.

– Именно поэтому впредь никогда не решайтесь утверждать сие. Ни в одном приличном обществе, особенно в офицерском. Вы поняли меня, поручик?

– Как прикажете-с, господин генерал, – Живалов поражал атамана своей невозмутимостью.

– И никогда, по крайней мере, при мне, – наливались кровью глаза атамана, – не сметь заявлять, что вы вообще были знакомы с Курбатовым!

– Как прикажете-с, господин генерал.

– Потому что Курбатов – это Курбатов. Именно с него началась слава маньчжурских стрелков.

– Как изволите считать, господин генерал.

– А теперь вон отсюда! Я сказал: вон! – в ярости заорал генерал, надвигаясь на командира разведывательно-диверсионной группы.

– Прошу извинений, ваше превосходительство, – Живалов без тени смущения поклонился главкому, демонстрируя, как давно привык к тому, что его пинают всегда, везде и кому не лень.

– Изъясняйтесь на своем приказчицком наречии с красными, – брезгливо проворчал Семёнов. – Им этот язык более понятен, нежели казакам! – метнул он уже вдогонку диверсанту, поспешно уходившему из кабинета под прикрытием Дратова.

– И-к вам и-женсина, господина генерала.

Теперь атаман старался бывать в отеле военной миссии в Тайларе как можно чаще, зная, что здесь его ждет постоянно отведенный для него номер и «узкоглазая паршивка» Сото. Её отъезд в Европу был отложен. Очевидно, командование сочло, что сейчас она нужнее здесь, под боком у русского. Причем Семёнов не без основания полагал: на решение это повлияла беседа с генералом Судзуки. То ли слишком подозрительным показалось японцу его стремление как можно скорее отправить Сото подальше от себя, то ли, наоборот, почувствовал, что он увлекся японкой, поскольку печется о её судьбе.

Впрочем, всё это не важно. Главное, Сото все еще здесь, в Маньчжурии, что она рядом с ним. Как только атаман появлялся в Тайларе, в его номере в «Сунгари» тотчас же начинала хозяйничать эта прекрасная японочка.

– Какая еще женщина, в соболях-алмазах? Какая женщина нужна мне здесь, когда у меня есть ты?

– И-это есть и осень-то красивая руськая женсина. – Ревность оставалась такой же недоступной для этой азиатской красавицы, как и чувство юмора. Из всего набора чувств и влечений, которыми, исключительно по неосторожности своей, Господь наделил женщину, Сото признавала только постельные ласки да ироничную покорность своему повелителю.

– Ну, если даже ты считаешь её красивой…

– И-осень-то красивой.

Сото поставила на стол перед Семёновым поднос с двумя чашечками саке, двумя плошками риса и мисочками, в которых благоухали восточными приправами куски жареной осетрины.

– Русская, говоришь? – заколебался генерал. – Кто же она такая, если русская? Ну-ка зови её сюда, в соболях-алмазах. Где мой адъютант, полковник Дратов?

– И-полковника куда-то усел, – пролепетала Сото. Её миниатюрные нежные губки напоминали розоватые лепестки цветков сакуры. Слова, что сюсюкающе слетали с них, Семёнову хотелось снимать обветренным ртом, словно росу с утренних вишенок.

Он только что прибыл, чувствовал себя слегка усталым после тряского маньчжурского бездорожья и жаждал только одного – немного отдохнуть в объятиях своей «паршивки». И ни одна русская женщина, при каких бы телесах и искушениях она ни предстала бы перед ним, не могла подарить и тысячной доли той необычной неги и изысканно-бесстыдных ласк, которыми награждала его юная возлюбленная.

– И-я и-могу позвать эта руськая женсина? – напомнила о себе Сото.

– Что тебе так не терпится, лейтенант? – вальяжно поморщился Семёнов. – Она тебе что, самой очень понравилась, а? Может, и в тебе созрела эта самая, – вычурно повертел он перед лицом растопыренными пальцами, – греховная бабья любовь? Тогда так и скажи, мол, красотой-добротой подкупила.