Богдан Сушинский - Правитель страны Даурия

– И-нет, не подкупила, – потупив глаза, объяснила японка. – Но вы правы, господина-генерала: она и в самом деле, – точно так же вычурно повертела перед своим лицом растопыренными пальцами девушка.

– Приставала к тебе, что ли?! Так и скажи: тут же велю её по обычаю казачьему нагайкой выпороть.

– Выпороть – да, надо, – охотно согласилась Сото. – И-осень-то подлая женсина.

Генерал снисходительно рассмеялся.

– Потрясающая рекомендация! Ну-ка, введи её сюда, пока непоротую, но уже подлую.

Женщине было под тридцать – рослая, статная, с небольшой, но высоко вздернутой грудью, она попросту не могла не привлекать к себе внимание мужчин: настоящая русская красавица, о которых в станицах говорят: «Писаная», «кровь с молоком». Но поскольку такая не вызывать раздражения у соперниц тоже не могла, Григорий вполне согласился с Сото: выглядела она «и-осень-то подлой женсиной».

Налитые щеки её все еще сохраняли былую, девичью свежесть, а сам овал лица подтверждал ту истину, что некоторые коренные сибирячки действительно до седьмого колена не имеют в себе ни капли азиатской крови. Едва заметная ямочка на левой щеке, очевидно, досталась ей в наследство от той славянской девы, которая, уйдя в Сибирь вслед за своим воином, стала основательницей нового сибирского рода.

– Кто такая? – лениво поднялся атаман со своей низенькой тахты.

– Елизавета Власьевна. Вдова поручика Кондратьева, – взволнованно мяла платочек сибирячка.

– Какого еще поручика Кондратьева? Не припоминаю.

– Да вряд ли вы вспомните его. Муж мой служил как бы в личной охране адмирала Колчака. Но он знал вас с самой лучшей стороны, господин атаман, и как-то сказал мне, что если с ним что случится, то я могу обратиться к вам.

– Ах, да, Кондратьев! – вдруг освежил память генерал. – Казак-рубака. Неужели погиб? Хотя да, сколько их полегло… Что ж, сабельно-сабельно… Ну, садитесь, Елизавета Васильевна.

– Власьевна, – безо всякого кокетства уточнила неожиданная гостья.

Вся в чёрном: шаль, платье с изысканным декольте, прозрачная вуаль из тех, которыми все еще продолжали шокировать китаянок некоторые белогвардейские барышни… – она пришла сюда вдовой, и вдовой – во всей строгости своей одинокой безутешности – намерена была отсюда выйти. Поняв это, атаман сразу потерял к ней какой-либо сугубо мужской интерес. Он никогда не считал себя отпетым бабником и вполне допускал, что в жизни могут встречаться дамы со строгостями, но воспринимал их лишь до тех пор, пока они оставляли надежду. Женщина, не подающая абсолютно никаких надежд, сразу же переставала существовать для него.

– Садитесь же, вдова Елизавета, – не стал он повторять её отчества. И голос сразу же стал жестким. – Какая такая просьба ко мне?

Прежде чем ответить, Кондратьева проводила взглядом Сото, только сейчас решившую, что при разговоре атамана с дамой делать ей, собственно, нечего. Однако, уходя, японка вскользь, но довольно пристально осмотрела, буквально прощупала взглядом всю фигуру женщины. Семёнову почему-то показалось, что сделала она это не только из ревности.

– Я, господин атаман, только недавно перебралась сюда, в маньчжурские края.

– Откуда перебрались?

– Из Монголии.

– Если надеетесь получить финансовую поддержку, то на меня прошу не рассчитывать. Увы, штаб армии настолько стеснен в средствах, что почти не располагает какой-либо возможностью…

Кондратьева уселась в низенькое кресло-качалку и, шаловливо покачавшись, озарила атамана снисходительной улыбкой.

– Вы не так поняли меня, генерал. Благодаря поддержке и попечительству отставного полковника Жуховицкого.

– Не имел чести, – поспешил откреститься атаман.

– Вы невнимательны, – мило улыбнулась Елизавета, – я сказала, что речь идет об отставном полковнике, вместе с которым я держала довольно солидную факторию в Монголии и с кем прибыла сюда. Так что теперь перед вами сидит довольно обеспеченная женщина, – вальяжно расправила она белую кружевную бабочку, украшавшую вырез платья.

– Это другой фасон, – проворчал Семёнов, признательно вздохнув. Он устал от несметного количества просителей финансового вспомоществования, среди кого всегда появлялось немало казачьих, особенно офицерских, вдов. И, прежде всего, устал сочинять отказы.

– Так вот, до нынешнего дня я дожила достаточно состоятельной. Настолько, что и сама время от времени могу жертвовать. Правда, в довольно скромных размерах, тем не менее…

Полусонные глаза атамана несколько оживились. Однако не так, чтобы окончательно разогнать навеваемую присутствием вдовы убийственную скуку. Он с сожалением взглянул на дверь, за которой исчезла японка: до чего же зряшно уходит время!

– Не могли бы вы излагать свою просьбу короче и яснее, мадам? В чем, если конкретно, суть вашего прошения и цель визита?

– Как вдова офицера прошу ходатайствовать перед местной администрацией о содействии в некоторых моих деловых начинаниях. Мне приходилось слышать, что вы обращались с подобным ходатайством, касающимся других офицерских вдов.

– Я только тем и занимаюсь, что сочиняю всевозможные ходатайства, мадам, – кончилось терпение атамана. – В основном «вдовьи». Поэтому попрошу конкретнее: в чем ваша просьба? Где сама бумага?

– Она за дверью. В небольшом чемоданчике, рядом со шкатулкой, которую вместе с кое-каким содержимым хотелось бы преподнести вам в дар. Не сочтите за подношение. Исключительно в память о погибшем поручике.

– Разве что в память… – полусонно пробормотал атаман.

– Дело в том, что ваша японская подруга, сожительница или кем она приходится, потребовала, чтобы корзинку я оставила в прихожей. Теперь, с вашего позволения, я возьму её. Не надо что-либо сочинять, об этом позаботился мой юрист. Достаточно вашей милой подписи.

Семёнов посмотрел вслед вдове и похмельно повертел головой. Он отказывался что-либо понимать. А еще ему хотелось знать, куда девался адъютант, который в минуты свидания с Сото и на пистолетный выстрел не должен был подпускать к нему каких-либо просителей. И куда исчез водитель, он же штабс-капитан Фротов, на кого генерал полагался как на телохранителя. Какое ходатайство, какой полковник Жуховицкий, какая шкатулка, в соболях-алмазах?!

Впрочем, о шкатулке вдовы – вопрос отдельный, вначале её следовало увидеть. Вдруг и в самом деле?..

– И-я и-могу отдать женсина её весци? – появилось в просвете двери соблазнительное личико япошки.

– Можешь, Сото, можешь. Что вы тут затеяли? Не тяни время, его и так в обрез.

– И-осень-то харасо, атамана.

Несколько минут не было их обеих. Когда же Кондратьева наконец появилась, в руках у неё желтела небольшая кожаная сумка с аппликацией и металлическими заклепками – наподобие тех, которыми любили щеголять маньчжурские модницы, устроившиеся в какие-либо государственные учреждения.