Леонид Влодавец - Шестерки Сатаны

Но Эухении так глубоко погружаться не требовалось. Она нажала на пульте две кнопки с цифирьками, и на плане, видимо, на изображении нужного помещения зажегся красный мерцающий «зайчик».

Сразу после этого схема исчезла с экрана, и на нем появилось изображение интерьера небольшой кухни, где сидела и дремала за столиком служанка Пепа. С экрана донеслась трель звонка, и Пепа, встрепенувшись, вышла из-за столика и подошла поближе к телекамере, заняв собою все изображение.

— Слушаю вас, сеньора, — с легкой сонливостью в голосе произнесла инженю.

— Мне нужен полный кофейник, сахарница и десяток сандвичей, поразнообразнее. Через пятнадцать минут, — сказала Эухения тоном, совершенно не терпящим возражений. Пепа тут же стряхнула с себя остатки дремоты и принялась за работу.

— Интересно, она нас видит? — спросил я, отчего-то засмущавшись.

— Нет, только слышит. Я могу видеть все, что делается во всех помещениях дома, а меня только слышат. Если, конечно, я захочу, чтоб меня слышали. Пока я не нажму кнопку вызова, которая сперва заставляет звенеть звонок, а потом кнопку передачи, никто не слышит, что я говорю. Если я отпускаю кнопку передачи, меня уже никто не слышит.

Тут я вспомнил, что три года назад Эухения показывала мне подобную же систему теленаблюдения у себя в доме на Боливаро-Норте. Тогда с ее помощью мы подслушали и подсмотрели весьма занятную беседу Тани-Вики с ее «биоматерью» Бетти Мэллори.

— Ты и здесь завела то же самое, что в городе? — спросил я, указав на экран.

— Нет, это было сделано раньше, еще при Лопесе, — ответила Эухения. — Я просто ее немного модернизировала. А потом, после того, как «джикеи» три года назад сильно повредили «Шале», ее еще более усовершенствовали.

— Но ведь ты вернулась из России всего-навсего вчера. Значит, это все восстанавливали без тебя?!

— Ну и что тут такого? Все это делали мои служащие, которым я вполне доверяю.

— Тем не менее ты уверена, что эта система работает только в одну сторону?

— То есть что кто-то может нас подсматривать и подслушивать? Абсолютно уверена, что никто не может этого сделать.

— Почему?

— Во-первых, потому что здесь, в моей спальне, нет ни одной телекамеры. А во-вторых, только я, и больше никто, знаю код включения этой системы.

— А его не могли расшифровать каким-то образом?

— Нет.

— Но ведь эту систему устанавливали специалисты, которых ты даже в лицо не знаешь?

— Почему? Знаю. Ее устанавливали Борис, Глеб и Богдан. Ваши ребята из ЦТМО. Разумеется, не без общего руководства со стороны Чуда-юда.

— Стало быть, решающее слово, за кем следить, все-таки принадлежало ему?

— Вовсе нет. Он еще вчера утром, едва мы прилетели, специально продемонстрировал мне, что система без введения специального кода не работает. Вначале он загрузил программу перекодировки, сообщив мне прежний код, ибо без знания его перекодировка невозможна, а затем вышел на десять минут, и я в его отсутствие сменила код системы.

— Значит, он сейчас тоже у тебя под колпаком? — спросил я с превеликим недоверием. — Что-то это на него не похоже…

— Я не трачу времени на то, чтобы следить за ним, — сказала Эухения, — у меня к нему нет никаких претензий, и у него, по-моему, тоже.

— Вообще-то, когда у него бывают претензии, дело не ограничивается слежкой, — осторожно произнес я, — а следит он за всеми, и за друзьями, и за врагами, и за собственными сыновьями. Кстати, за последними даже больше, чем за кем-то еще.

— Если хочешь, я могу включить ту комнату, где он должен ночевать, — недовольно проговорила Эухения. — Проверим, следит ли он за нами или просто спит.

Она тут же набрала новый номер, и изображение кухни, где Пепа лихорадочно укладывала на тарелку бутерброды, исчезло. Вместо нее появилась темная картинка, где нельзя было почти ничего различить. Эухения тут же переключила какой-то рычажок, и появилось зеленоватое изображение в инфракрасном спектре. Кровать просматривалась четко, на ней никого не было, как, впрочем, и вообще в комнате. Эухения заметно помрачнела.

— Никого нет, — проворчала она, — может быть, в туалете? И набрала еще две цифры. Нет, в туалете и в душе тоже было пусто.

— Надо посмотреть в лаборатории. — Озабоченность уже вовсю сквозила в ее голосе.

— У тебя тут что, и лаборатория оборудована? — удивился я.

— У меня ее не было, но твой отец еще два года назад, когда «Шале» восстанавливалось, устроил на горизонте 82 небольшой экспериментальный комплекс.

— Зачем? Что ему, ЦТМО было мало?

— Он говорил мне, что ему нужно заглубленное помещение, где до минимума

сведено влияние солнечной радиации и других электромагнитных волн, которыхна поверхности слишком много. А в ЦТМО нет помещений, погруженных более чем на двадцать метров. Рыть их — долго и дорого, опять же это может вызвать нездоровый интерес спецслужб, как собственных, русских, так и иностранных. А здесь — готовые помещения, с дренажом, вентиляцией, проводкой. Практически сразу можно было монтировать оборудование. Ну ладно, переключаю на лабораторию…

На сей раз инфракрасное изображение не понадобилось. Экран осветился ярко, и на нем все было четко видно.

Я хорошо помнил этот самый горизонт 82. Три года назад там располагалась сохранившаяся еще со времен Лопеса подземная тюряга, сооруженная в такой преисподней для того, чтоб его высокопревысокопревосходительство генералиссимус Педро Лопес и его верный генеральный палач Хорхе дель Браво могли лично пытать особо важных госпреступников и тем отводить душу. Здесь было все точно так же, как в той, где сидели я, Эухения, Лусия и местный авторитет «койотас хуниорес», любимый племянник сеньоры Дорадо, Эктор Амадо. Попали мы в ту тюрьму после того, как угодили в лапы «джикеев» после взрыва «Маркизы». Должно быть, абсолютно все эти заведения Лопес строил по типовым проектам. Сводчатый коридор длиной примерно в сотню метров перегораживался решетками на пять отсеков. В каждый отсек выходило по три двери с обеих сторон — итого шесть камер в отсеке, тридцать во всем коридоре.

Точка в точку как там, все было устроено и в подземельях «Лопес-28», как называлось до Кискиной революции «Горное Шале». Как раз тогда, когда я там сподобился побывать, в эти камеры попали некие «воины-интернационалисты», навербованные, должно быть, Сорокиным-Сарториусом, непосредственное командование которыми осуществлял Браун-Атвуд. Тогда эти ребятки захватили было меня, Эухению и Лусию, но воспользовались нештатным пультом и в результате сами угодили в плен к бабушке Эухении. Тогда каждый из этих усыпленных специальным газом бойцов Брауна получил персональную жилплощадь, да еще и место осталось.