Николай Животов - Убийца

И он поник головой, а по морщинистым щекам медленно катились, одна за другой, крупные слезинки.

Весь этот день Тимофей Тимофеевич просидел над плачущей дочерью. Оба они ясно сознавали свое безысходное горе, облегчить которое никто не мог.

На следующий день Степанов переехал со всем семейством на завод Петухова и вступил в управление делами. Он навел справки о состоянии здоровья Куликова и узнал, что тот поправляется, опасность миновала. Это известие очень его опечалило тем более, что от Павлова до сих пор не было телеграммы. Неужели опять он явится поздно, явится, когда выздоровевший Куликов, по праву мужа, силой увезет Ганю, увезет в глухую провинцию и там доконает?! О, несчастная дочь Петухова!

Степанов долго не мог решиться сказать Гане о выздоровлении ее мужа. Бедняжка надеялась, что петля Коркина сделает ее свободной и все мучения ее окончатся. Она не смела даже самой себе признаться в этих жестоких мечтах; ей казалось преступлением желать смерти даже такому лютому врагу своему, как муж, но… инстинкт самосохранения, незажившие еще раны на всем теле, ужас будущего, непреоборимое отвращение к злодею – все это брало верх над чувством человеколюбия.

Ганя несколько уже раз спрашивала:

– Что, умер он?

– Не знаю еще, нет ответа, – уклонялся Степанов.

Наконец он должен был сознаться.

– Не надейтесь, Агафья Тимофеевна, врачи сказали, что он поправляется.

– Поправляется, – повторила она с дрожью в голосе, – что ж, видно такова воля Божия. А от Павлова нет телеграммы?

– Нет.

– Опять, – простонала она, – хоть бы умереть! Как тяжело, как тяжело! Я не перенесу, Николай Гаврилович, чувствую, что не перенесу! Последние ночи я не смыкаю глаз. Боли в животе невыносимые! Не говорите только папеньке.

– Агафья Тимофеевна, лучше послать за доктором. Вам нужны теперь силы. Так нельзя.

– Силы? На что мне силы! Я мечтаю о смерти как о высшем благе! Часто думаешь, отчего другие накладывают на себя руки и ничего. А я боюсь, боюсь. Не смерти боюсь, нет, а противления воле Божией. Дерзновения предстать пред Ним удавленницей! Какое я право имею самовольно перейти в тот мир. Господь карает меня за слабую веру. С тех пор, как я повенчалась, не была в церкви, не молилась.

– Молитва подкрепляет нас в горе.

– Как молиться? У меня дня не было без плети, без побоев. Он бил головой моей о стену и совсем разум забил. Голова точно в чаду постоянно, не соображает ничего, не думает; теперь только я опять стала сознавать все, как прежде. Верите ли, иногда ходила совсем как помешанная. А он бьет и бьет.

– Злодей! Не беспокойтесь, Агафья Тимофеевна, теперь папенька все знает и не отдаст вас больше в его руки.

– Легко сказать не отдаст, если все поиски ни к чему не приведут, да он еще узнает, что на него жаловались, следили за ним. Мороз по коже продирает при одной мысли, что тогда будет!

Степанову хотелось успокоить несчастную женщину, но он не находил, что сказать ей. В самом деле, если Павлов, как и первый раз, опоздает, Густерин прекратит дознание, что тогда делать? А Густерин говорил, что он знаком с Куликовым. Он может рассказать ему про заявление, жалобу.

И Степанов волновался не меньше Гани. Старик Петухов тоже спрашивал раз пять о здоровье Куликова и, когда узнал, что он поправляется, значительно упал духом.

– Сказать ему все? Назвать его прямо Макаркой-душегубом? Выгнать вон? Но какие могут быть последствия?! Ганя даже паспорта не имеет, и он прикажет ей следовать за собой. Ехать жаловаться, просить? Куда, к кому? Если Густерин отказывается, кто же поможет?! Попробовать сойтись на мирных условиях. Предложить ему еще 50 тысяч отступного. Предложить сто тысяч за разводную. Все, все отдать – и завод и деньги, только откажись от Гани!..

– Пожалуй, это лучше и вернее всего! – раздумывал старик. – Но во всяком случае он не возьмет у меня дочери иначе как перешагнув через мой труп! Пока я жив, он не прикоснется больше к Гане!

Весь этот день, как и накануне, все трое провели в печали, почти не разговаривая друг с другом и не переставая думать о близком выздоровлении их общего врага. Степанов понимал, что его водворение на заводе должно ожесточить Куликова против него, хотя и раньше их отношения были натянутыми. Ганя пуще всего боялась, не узнал бы муж про их розыски, потому что тогда он способен забить ее до смерти; хорошо, если бы он сразу убил, но он будет долго наслаждаться ее мучениями, может быть, годы.

Рано утром Петухов послал человека в больницу за справкой. Тот вернулся и объявил, что Куликов сегодня выходит, совсем здоров. Как громом поразила всех эта роковая весть.

– Надо готовиться к визиту, – проговорил старик. – Ты, Ганя, не выходи из своей комнаты. Я сам переговорю с ним и постараюсь кончить.

Петухов напускал на себя храбрость, но чувствовал, что в ожидании этого визита у него подкашиваются ноги, мерещится в глазах.

– Умоляю вас, папенька, – просила Ганя, – не ссорьтесь с ним, не говорите про то, что мы знаем. Постарайтесь мирно разойтись. Пусть даст мне паспорт, ведь я не могу, не могу с ним жить.

Слезы подступили к горлу, и Ганя не могла больше ничего сказать.

– Хорошо, хорошо, только ты не беспокойся! Что бы ни случилось, ты со мной не расстанешься! Я пойду в суд, к прокурору, к царю-батюшке пойду, а не отдам тебя.

И он отвернулся, чтобы скрыть навернувшиеся слезы. Он плохо верил в то, что говорил, и трусил не меньше дочери. Отчего он трусил? Откуда взялась эта трусость, которой он никогда не знал в жизни? Куда девалась его твердая решимость, не покидавшая его всю жизнь? Увы! Старик видел, что он ставит на карту все, а противник его, ничем не рискуя, имеет много шансов впереди! Борьба не равна, а исход борьбы стоит жизни его дочери!

– Иван Степанович приехали, – доложил слуга.

Старик вскочил.

– Боже, да будет воля твоя!

Куликов вошел в кабинет на цыпочках и, переступив порог, остановился у дверей в позе кающегося грешника. В его фигуре было столько смирения, кротости и раскаяния, что Тимофей Тимофеевич, ожидавший бури, почувствовал облегчение. С минуту длилось молчание. Заговорил Куликов чуть слышно, голосом, прерывающимся от волнения.

– Тимофей Тимофеевич! Вы знаете, вероятно, что я чуть не сделался жертвою сумасшедшего. Богу угодно было спасти мою жизнь. Ни вы, ни жена не сочли нужным даже навестить меня в больнице, проститься перед смертью! Увы, может быть, я принял то, что заслужил, не смею спорить, но во всяком случае обманывать себя было бы напрасно – у меня нет жены, нет тестя. Да будет воля Всевышнего! Я покорно понесу свой крест и пришел проститься с вами, может быть, навсегда! Простите меня окаянного. – Куликов грузно опустился на колени и положил земной поклон.