Николай Животов - Убийца

– Давайте веревку!

Рабочий выступил вперед.

– Что ж, братцы, хозяин велит, надо слушать, мы не в ответе.

К нему присоединилось несколько человек. Степанов метался в конторе, отбиваясь от нападавших, но сила взяла верх. Его повалили и связали руки.

– Разбойники, что вы делаете, опомнитесь, – кричал Степанов, – ваш хозяин умирает, я должен к нему идти.

– К любовнице своей? Я тебе покажу, голубчик, как к чужим женам подделываться! Холоп несчастный!

– Подлец, – произнес Степанов, – клеветник, думаешь ли ты, что говоришь! Уж не подсыпал ли ты чего старику!!

– Это мы после узнаем, кто подсыпал! А теперь я тебя в кладовую отправлю и запру! Эй, ребята, ведите его в амбар! Слышите?! Я приказываю.

– Караул, помогите, спасите! – вопил Степанов, когда несколько человек взяли его за плечи и силой поволокли в глубину фабрики.

– Дело хозяйское, Николай Гаврилович, мы ничего супротив не можем поделать, – сочувственно говорили рабочие.

– Дураки, какой он хозяин! Петухов – хозяин, и я его управляющий!

– Не могем знать. Зять ведь они и супруга их молчит, дочь, значит, хозяйская.

Ганя стояла, как помешанная, ничего не понимая и не соображая. Волосы прядями рассыпались на голове, глаза бессмысленно уставились в пространство, смертельная бледность покрыла все лицо, она дрожала. Куликов бросал на нее уничтожающие взоры, два раза поднес мощный кулак к самому лицу ее, но она не видела ни его, ни кулака. Ее мысли остались у постели умирающего отца, которому она не может помочь, а дорога каждая минута. Не видела она, как на ее глазах вязали Николая Гавриловича, тащили в амбар, не слышала крика его «бегите за доктором, он отравлен». Между тем Степанова стащили в кладовую, наполненную кожами, втолкнули в двери, и тяжелый замок щелкнул. Куликов опустил ключ в карман и приказал:

– По местам! Продолжайте работу, вот вам на чай. – И он бросил несколько бумажек.

– Где жена, – спросил он своего шпиона.

– В конторе-с.

– Я тебе поручаю временно управлять заводом, после шабаша приди ко мне.

Он поспешно вернулся в контору, где Гани уже не было. В окно он увидел белевшее на проспекте ее платье.

– Ракалия, она убежала!

И быстрее молнии он бросился вдогонку. Ганя мчалась по направлению к заставе, где жил полицейский врач. Куликов, забыв все, сбивая с ног прохожих, бежал почти по пятам, но только у самых дверей настиг жену.

– Ты куда? Назад!

– Доктора, доктора, – кричала она, – отец, отец умирает!

– Доктор уже там! Дура! Слышишь, доктор у папеньки, он тебя требует, бежим скорее!

– Там? У него?! Бежим, бежим…

И они помчались назад. Из всех окон смотрели на них и провожали удивленными взорами. Вдруг Ганя остановилась. Судороги исказили ее лицо.

– Ты лжешь, доктора нет!

И она хотела повернуться. Куликов стиснул ее руку и прошипел на ухо:

– Ты скандала хочешь! Тебе мало сраму! Ты позоришь меня! Я тебе говорю – там доктор!

– Лжешь! Обманываешь! Пусти! Пусти, я кричать буду! Ай, православные! Помогите!!

Но Куликов тащил ее к заводу, почти волоча по мосткам.

Переполох сделался еще больше. Жители выходили из домов и смотрели на сцену.

– Рехнулась баба, топиться вздумала, – бросал Куликов объяснения в толпу.

– Бедненькая! Не в добрый час Петухов повенчал ее, всю зиму сохла сердечная, а теперь рехнулась!

Ганя не чувствовала боли от железных тисков мужа, который, как клещами, впился в ее руку. Не замечала она и сострадательных лиц стоявших по дороге. Почти не переставая, она кричала:

– Доктора, доктора, отец умирает, православные, спасите.

Голос ее охрип, дыхание спиралось, лицо горело ярким румянцем. А Куликов не тащил уже, а нес ее на одной руке. С него катился пот, но он все более и более спешил. Могут помешать в эту решительную минуту, и все погибло! Какой-нибудь полицейский или не в меру участливый человек вмешаются, заведут объяснения, и тогда душегуб будет пойман с поличным.

– Нет, дешево меня не возьмут! Я тащу свою собственную жену, тащу домой, и никому дела нет.

– Бедняга этот Иван Степанович, – говорили соседи Куликова, – сколько возни ему с этой упрямой бабенкой! Ни плеть, ни обух ее не берет! Выродится же такой сатана в юбке!

– Дай ей по шее хорошенько, – крикнул кто-то.

– Смотри, как вспотел, несчастный, а она-то, бестия, упирается.

– Эх, на меня бы! Я бы за такое упорство, кажется, тут же на улице выпорол бы.

До Куликова доносились эти замечания и окрыляли его. Он еще крепче стискивал онемевшую руку несчастной Гани и еще сильнее волочил ее. Наконец-то они добрались до завода. Куликов втащил свою жертву в ворота и захлопнул их наглухо.

– Уф, – произнес он, измученный и, чтобы размять несколько затекшую руку, ударил жену раз пять по шее так, что она каждый раз ударялась головой о землю.

– Постой, ракалия! Я тебя за волосы повешу вместо люстры, я тебе покажу, как с рабочими путаться да мужу скандалы устраивать!

– Отец, отец, – простонала Ганя и, вырвавшись из рук мужа, помчалась в дом.

Куликов последовал за ней. Когда он входил, Ганя лежала на груди умирающего старика. Она не плакала, потому что слез не было, и не кричала, потеряв совсем голос. Она вперила в посиневшее лицо отца глаза и замерла.

Тимофей Тимофеевич слабо стонал и терял сознание. Его страшно корчило, и страдания его не поддавались никакой силе воли. Он мучился сверх сил. Первую минуту он не узнал дочери и отталкивал ее, но вот сознание вернулось. Широко раскрыл он глаза. По лицу Гани струилась кровь. Волосы походили на войлок. Глаза выражали ужас, отчаяние, близкое к умопомешательству.

– Ганя, – слабо назвал отец, – это ты?

– Я, я, папенька, а-а-ах! Па-пень-ка!

– Ганя! Откуда кровь! Ганя, опять он!! – Испуганным взором старик обвел комнату и увидел стоявшего у двери зятя. И его старик не сразу узнал. Таким он его не видел. Эти выкатившиеся глаза, горевшие зловещим огнем, показались ему глазами лютого зверя.

– Это ты, Ваня, – произнес Петухов.

– Я, – грубо отозвался Куликов, – не узнали, что ли?

– Не узнал. А это что? Ты опять бил ее?

– Бил.

– Что?! Бил?! Ты?!

Старик делал усилие привстать, но не мог. Хотел поднять руку, но она плетью упала на одеяло.

– Ну, да, бил, сказано вам, чего же еще! Бил, значит, стоила! На то и муж!

– Как ты смеешь со мной так говорить?!

– Отчего же это мне и не сметь?! Я думаю, я муж и хозяин! А вы чего куражитесь? Не больно-то покрикивайте!..

– Вон! Сейчас вон!!

– Потише, не кипятитесь! Не фордыбачьтесь! Не к лицу! Ноги протягиваете, а туда же покрикиваете!

– Уйди, уйди! Доктора дайте мне, священника!

– Хорошо и без доктора! Все равно помирать, а священником я сам для тебя буду!.. Отпускаю тебе все грехи за то, что ты меня полюбил, плясал под мою дудку, исполнял все, что мне нужно было, наградил женой с приданым, да и наследство еще приличное оставляешь! Все грехи твои отпустятся, и ты прямо в рай попадешь!