Гарольд Шехтер - Nevermore

— Засыпай его!

Быть похороненным заживо — можно ли представить себе участь более жалкую — более плачевную — более несчастную из всех, что выпадает на долю смертного рода? Без капли сомнения берусь утверждать, что никакая перспектива не причинит нам большего душевного (и даже телесного) расстройства, нежели преждевременное погребение. Одна мысль о подобной роковой ошибке приводит сердце в состояние мучительного и непереносимого страха, от какого отшатнется самое извращенное воображение. Нет ничего более пугающего на земле — нет ничего и вполовину столь страшного в подземных царствах ада.

Спешу добавить, что эти мои утверждения отнюдь не являются спекулятивными : они основаны на моем собственном знании, на личном, непосредственном опыте.

Едва Нойендорф произнес свой бесчеловечный приказ, как его опиравшийся на заступ подручный вонзил острие своего орудия в только что извлеченную из ямы грязь и начал с бесовской поспешностью засыпать дыру, на дне которой беспомощно распростерся я. Первые комья земли упали на мои стопы, вторая груда осыпалась на ноги, третья упала прямо мне на грудь. Осознание моего безнадежного положения все глубже проникало в самые потаенные уголки души, и я вновь решился предпринять попытку позвать на помощь. Губы мои раскрылись, пересохший от ужаса язык конвульсивно бился о зубы, но прежде, чем слабый крик успел вырваться из моих сдавленных легких, очередная порция грязи угодила мне в лицо, ноздри забил специфический запах сырой земли, я начал отплевываться, задыхаясь, и не мог сдержать кашель. Острое отчаяние — никакая другая катастрофа не вызвала бы у меня столь сильной реакции — пронзило все мое существо, и кровь сильным потоком прихлынула к сердцу.

Но в этой бездне злосчастья меня вдруг посетил благословенный херувим Упование, Надежда, обнаружившая себя громким, резонантным и неизъяснимо прекрасным звуком. То был звук властного мужского голоса, отдававшего приказ с такой силой и уверенностью, что я мог отчетливо разобрать каждое слово даже сквозь грязь, только что обрушившуюся мне на уши и частично залепившую ушные раковины:

— Бросай лопату, желтопузый трусливый паразит, а то я пробью в тебе сквозную дыру быстрее, чем это сделала бы молния божья!

Голос принадлежал моему верному другу полковнику Крокетту, который неведомым мне провиденциальным промыслом божьим как раз вовремя прибыл на помощь! Словами не передать всю силу чувств, охвативших меня при столь благосклонном повороте событий. Лишь те, кто был осужден на жестокую, неописуемую казнь и в самый последний момент внезапно и непредвиденно помилованы и избавлены, могут вполне разделить то чувство, коим грудь моя наполнилось при этом, как мне виделось, чудесном явлении.

Поспешно стряхнув грязь с лица и головы, я поморгал, чтобы очистить глаза, и устремил взгляд вверх. Прямо надо мной на краю разверстой могилы стоял вооруженный лопатой негодяй, который все еще сжимал в руках свое орудие, устремив взгляд в ту сторону, откуда доносились грозные команды полковника. И вновь прозвучал тот же громкий голос:

— Бросай свою копалку сию секунду, змея ползучая, пока сквозь твои ребра солнце не просвечивает! Разрази меня на месте, если я не разошелся похуже землетрусения!

Столь отчетливо прозвучала нота последнего грозного предупреждения, что разбойник благоразумно выпустил из рук лопату, воткнув ее лезвие в землю у своих ног. На это Нойендорф, стоявший вне пределов моего зрения, саркастически заметил:

— Экий храбрец, с ружьем-то в руках. — И после краткой паузы добавил: — Черт, да это ж винтовка Чарли Доусона!

— Я освободил его от лишней ноши, — ответил полковник. — Ружье не понадобится ему больше: я отправил подонка в те края, где огня и серы всегда в избытке.

К тому времени я ухитрился, атлетически извиваясь, перевернуться на живот. Из этой позиции я смог подняться на колени, а потом и встать во весь рост, так что голова моя и плечи выступили над краями могилы.

Высунув таким образом голову, я поспешно оглядел росчисть. Моим глазам представилась до крайности драматическая сцена. В нескольких ярдах справа от меня стоял Крокетт, державший у пояса старое кремневое ружье. Дуло этого видавшего лучшие виды, но все еще опасного оружия было направлено в грудь Гансу Нойендорфу, который взирал на Крокетта с выражением несдержанной и всепроникающей ненависти. По бокам от Нойендорфа стояли его мизерабельные подручные, чьи лица также были искажены гримасами злобы и бессильного гнева.

На лице Крокетта я видел сдержанную, но смертоносную решимость. Не отводя ружья, нацеленного в грудь Нойендорфу, он кинул на меня быстрый взгляд и, вновь сосредоточив его на стоявших перед ним рецидивистах, обратился ко мне с такими словами:

— Как себя чувствуете, По? Раздери меня, если вы не выглядываете — точь-в-точь крот из подземного хода!

— Хотя только что пережитые мной испытания несколько подорвали мои нервы, в целом со мной все в порядке, благодаря вашему своевременному прибытию, — ответил я. — Однако, не имея возможности двигать руками, которые накрепко связаны у меня за спиной, я не могу и выбраться из этой ямы, чтобы оказать вам помощь и поддержку.

— Насчет поддержки особо не переживайте, По, с этой бандой негодяев я и один справлюсь — мне это проще, чем наесться пирога с крыжовником.

— Пыжишься, как свиная щетина, Крокетт! — прорычал Нойендорф. — Вам болтать — что пукать в ураган. Брось ружье, тогда посмотрим, на что ты способен.

Эта грубая выходка не получила немедленного ответа.

Сначала полковник Крокетт окинул противника взглядом, и его темные глаза свирепо засверкали. Презрительная усмешка разлилась по загорелому лицу покорителя границ. Небрежным движением он опустил ружье, прислонил его к стволу ближайшего дерева, сорвал с себя куртку и, упершись руками в бока, запрокинул голову и провозгласил:

— Ах ты, тварь ничтожная! Я тебе покажу, из какого свинца я отлит. У меня нутро так раскалено, что я молниями плююсь. Сложу тебя вдвое, как рубашку — штопором заверну — разжую на кусочки и выплюну, как плитку табака!

— Много болтаешь, Крокетт! — проворчал Нойендорф, а рука его тем временем подбиралась к рукоятке длинного кинжала в потертых кожаных ножнах, висевшего у него на поясе. Быстрым как мысль и столь же внезапным движением он выхватил нож из его вместилища, высоко занес над головой и метнул прямо в грудь Крокетту.

С такой ловкостью он владел этим оружием и с таким смертоносным умыслом направил его, что пронзил бы сердце первопроходцу, если б тот не присел на корточки со столь же замечательным проворством, с каким был брошен этот нож.