Салов Борисович: - Игры маньяков

— Его нашли около часа назад в Битцевском парке, — сказал он. — Он лежал на обочине. Бегал трусцой. Врачи скорой говорят, что он умер от аллергической реакции на укус насекомого.

Борис промычал что-то нечленораздельное. Снова раздался голос Бурлаченко:

— В его напоясной сумке была «карта москвича», поэтому его так быстро удалось опознать, — объяснил он. — «Скорая» отвезла его в морг. Полиция сообщила его домработнице — дочерей нету в городе, а она уже позвонила в офис. Так мы узнали о случившемся. Я думаю, через несколько часов мы будем знать больше.

— Ага, — пробормотал Борис.

— Какие-то распоряжения будут, Борис Михайлович?

— Позже. Я перезвоню, — ошалело пролепетал Смирин.

Раиса сидела на кованом стуле на веранде и плакала, а Борис стоял и в ушах у него звучал последний разговор с Кириллом. Он очень путано от волнения объяснил жене: укус насекомого, анафилактический шок.

Что он чувствовал, было неописуемо. Это было чувство, не похожее ни на какое другое, и оно становилось все более странным, когда он стоял под утренним солнцем и слушал, как Раиса плачет тихо, даже вежливо, но без утешения. В ее рыданиях был мир замешательства, а также страха, гнева, оцепенения и эмоций, которые никто никогда не называл.

Для Бориса, однако, преобладающим чувством была тошнота, вызванная ужасным чувством вины. Если бы он… если бы он… если бы он… в мгновенном рое воспоминаний он винил Израильянца… и Георгия Нечаева… и Сергея Никольского… и себя за то, что не видел на каждом шагу, куда все это идет, за то, что не обладал достаточной проницательностью, за то, что не обладал достаточным умом, за то, что не обладал достаточной смекалкой… за то, что у него не хватало смелости…

— Черт побери все!

Он выругался и развернулся, его лицо вспыхнуло, тело затрепетало от адреналина, который взрывался в нем, подгоняемый гиперагитацией его собственного разума.

— Черт побери! — повторил он, пересек веранду, вышел во двор и направился к домику для гостей, где Никольский провел остаток ночи, вместо того чтобы спуститься с холма.

— Боря! — Раиса подняла голову со своих рук. — Боря!

Она стояла, но застыла на месте.

Борис распахнул дверь гостевого домика с такой силой, что она ударилась о внутреннюю стену, как выстрел. Его появление было настолько вулканическим, что Хазанов и Шарапиев, работавшие за компьютерными мониторами, даже вскочили на ноги от удивления.

— Где ваш чертов шеф? — спросил он, чувствуя, как у него перехватило горло, когда Никольский поднялся с дивана, на котором сидел, все еще прижимая телефон к уху.

— Положи трубку, черт побери! — рявкнул Борис.

Борис что-то сказал в трубку и захлопнул ее. Двое мужчин смотрели друг на друга.

— Знаешь, что сейчас произошло?

— Да, — сказал Сергей. — Я только что узнал.

Грудь Бориса тяжело вздымалась, сердце колотилось, почти лишая его способности говорить.

— Хватит, — сказал он. — Вот именно. Не более. Ни одного больше. Не надо мне этого дерьма о неизбежности. Нафиг это. На этом убийства заканчиваются. Прямо сейчас.

— Как это сделать?

— Я расскажу тебе, — сказал Борис. — Ты берешь всю информацию, которая у тебя есть на Израильянца и его людей — а на данный момент она значительна — и идешь в ФСБ. Сейчас. Прямо сейчас. Ты собираешь у них все, что имеешь, и отправляешь туда их оперативные группы, арестовываешь Израильянца или убиваешь его, и мне плевать, кого еще. Но это безумие прекратится сейчас же!

— Не торопись, Борис…

— Сделай это сейчас, Сергей, — Борис почти кричал, его голос охрип от жары, — или это сделаю я. Мне плевать на твое молчание, на твою секретность, на твои тайные планы. Больше никто из моих друзей не умрет из-за этого сукина сына. У тебя нет выбора. У тебя нет никаких возражений. Это финиш.

Гостевой домик был полон электричества, которое больше проходило через людей, чем через путаницу кабелей и проводов, поддерживающих компьютеры и коммуникационное оборудование, разбросанные вокруг на самодельных складных столах.

Раиса ворвалась в дверь сразу после Бориса, и они стояли лицом к лицу с Никольским, который, не смущаясь, кивал им, давая перевести дыхание. Марк Хазанов и Азат Шарапиев лихорадочно работали над своими мониторами с невероятной сосредоточенностью. В наступившей тишине единственным звуком был белый шум гудящей электроники.

— Я не должен был позволять этому зайти так далеко, — сказал Борис. — Мой выбор привел к этим смертям. Но я больше не позволю этому случиться.

— Значит, твое решение — отключить все это, — тихо сказал Никольский.

С того места, где он стоял, открывался вид на южную сторону большой гостиной с высокой стеклянной стеной, которая доходила до сводчатого потолка и выходила на конец сосновой аллеи и сада.

— Послушай, — сказал он, проводя пальцами по волосам и глядя на Бориса, — подумай вот о чем: зная то, что ты теперь знаешь о Израильянце, зная, что он обещал тебе убивать людей, если ты пойдешь в ФСБ… — он сделал паузу. — ты думаешь, если бы ты пошел в ФСБ в ту первую ночь, ты предотвратил бы любую из этих смертей?

Никольский сделал паузу, но пока не ждал ответа. Он продолжал:

— Как ты думаешь, как быстро ФСБ нашло бы Израильянца? В буквальном смысле, как бы это закончилось? Схватили бы они его, — он посмотрел на часы, потом снова на Бориса, — в считанные дни? Предотвратили бы любую из этих смертей?

Борис уставился на него. Он погрузился в размышления, но Никоьский не стал ждать.

— Даже если бы его арестовали — пусть это невозможно, но давай продолжим фантазировать, черт возьми, — разве это предотвратило бы эти трагические… несчастные случаи?

Стояла тишина.

— Или, скажем, Израильянцу бы удалось выбраться из страны, прежде чем они нашли его. Думаешь, это предотвратило бы эти две смерти?

Никольский взглянул на Раису, которая молча смотрела на него.

— Ты должен помнить, Борис, что не ты один прошел через такое из-за этого человека. Ты забыл об этом? И поверь мне, я не сказал тебе почти всего, что мог. Дело в том, что в этих ситуациях все могло быть намного хуже для тебя, не так ли?

Борис уставился на него, все еще чувствуя на лице жар гнева. Он был взвинчен, подавлен собственными эмоциями.

Оставив свои вопросы висеть в воздухе, Сергей подошел к окну и выглянул наружу. Он так и остался стоять, не давая понять, что собирается делать дальше.

— Я ничего не могу поделать с тем, что Израильянц сделал где-то еще, — сказал Борис в спину Никольскому. — Мне очень жаль, но я ничего не могу с этим поделать.

Никольский обернулся.

— Но вы можете что-то сделать здесь?

— Это все?

— Для начала мне следовало обратиться в ФСБ.