Ричард Паттерсон - Степень вины

Что-то в ее голосе заставило Пэйджита сжаться.

— Это связано с Карло? — спросил Стайнгардт.

— Отчасти. — Она говорила как-то нерешительно. — Но и с Крисом. И со мной.

— Ваш сон, — вспомнил Стайнгардт. — Вы в церкви в Париже, просите прощения за свои грехи. Грех — это то, что вы отдали Карло Крису?

Молчание было долгим.

— Да, — тихо ответила Мария.

— Крис — хороший отец?

— Думаю, хороший. — Казалось, в горле у Марии пересохло. — Я старалась не напоминать им о себе. А до этого несколько лет пыталась держать его подальше от Карло.

— Тогда я не понимаю. Вы полагаете, что Крис хорошо относится к Карло. А во сне просите прощения до того, как отдали Карло Крису. До, не после.

И опять молчание.

— Вы умный человек, доктор. Но я не все вам сказала. Об этом я не говорила никому.

— И что же это?

Пэйджиту показалось, что Мария молчит, потому что делает глубокий вдох. Потом, очень спокойно, она сказала:

— Карло не сын Криса.

От следующего мгновения у него остались неясные воспоминания: бледное ошеломленное лицо Терри, то, что его самого как будто накренило вперед. Лишь сухой голос Стайнгардта спрашивал, будто ничего не произошло:

— Кто же его отец?

Снова молчание, словно Мария не могла заставить себя ответить. Сквозь шок Пэйджит почувствовал у себя на плече ладонь Терри.

— Джек Вудс, — ответила Мария дрожащим голосом. — Враг Криса. Человек, которого мы отправили в тюрьму.

— О, Крис! — В голосе Терри было страдание.

Подняв взгляд, Пэйджит увидел слезы в ее глазах.

Это ничего, хотел он сказать. Но понял, что не в состоянии произнести эти слова. И никакие слова.

— Почему вы не сказали Крису?

Голос, доносившийся с магнитофонной ленты, был слабым и несчастным.

— Вначале я хотела, чтобы он защитил меня. Поэтому я решила: пусть думает, что ребенок его, и спасет меня.

— А позже, когда отдавали Карло?

— Крис прилетел в Париж очень озабоченный. Он видел, каким стал Карло, живя у моих родителей. Я старалась не придавать этому значения, говорила себе, что это у него мимолетное настроение, что Крис никогда не сделает этого. Мы сидели в кафе возле Сен-Жермен-де-Пре, собора из моего сна, и он просил меня отдать ему Карло. А когда я отказалась, стал шантажировать меня. Требуя сына, который не был его ребенком.

Пэйджит закрыл лицо ладонями. В какой-то глубинной, иррациональной части сознания рождалось желание повернуть время вспять и вырвать кассету из памяти. Но, когда Терри потянулась к кассете, он схватил ее руку.

— Слишком поздно, — мягко проговорил он. — Прошло пятнадцать лет. Слишком поздно.

Слезы текли по ее лицу.

— Это я сделала, — бормотала она. — Это я сделала.

Он покачал головой:

— Нет, я. Когда вы были моложе, чем Карло сейчас.

Он увидел, что Терри хотела что-то сказать, но промолчала, а катушки крутились неумолимо — тишина, потрескивание, потом снова тишина.

— Вы собирались рассказать ему об этом? — спросил наконец Стайнгардт. — В Париже?

— Я не могла себя заставить сделать это. — Голос ее упал. — Я выбрала трусливый путь. Пыталась всячески отговаривать его. Напомнила, что отказалась от его помощи, когда Карло родился. Но ничего не помогало.

Она говорила с иронией, но к иронии на этот раз примешивалась горечь:

— Он повторял мне, что он — отец Карло. Был согласен отказаться от своего брака, чтобы спасти мальчика, соглашался пожертвовать ради него даже своей репутацией. И моей.

— Как вы реагировали на это?

— Знала, что Крис непременно сделает то, что считает нужным. И что в конце концов отдам Карло в руки того, кто станет ему настоящим отцом.

— Настоящий отец, — пробормотал Пэйджит, — для сына Джека Вудса.

Когда Терри взяла его за руку, Стайнгардт заговорил снова:

— И поэтому вы отпустили его?

Последовала долгая пауза.

— Я отпустила его, потому что Крис заставил меня задуматься. О том, какой он и каким я хочу видеть Карло.

Ее голос был печальным, но твердым:

— Видите ли, я поняла, что Крис на самом деле совсем не похож на меня.

В последовавшей за этим тишине Пэйджит покачал головой.

— Тогда в чем же ваш грех? — продолжал расспрашивать Стайнгардт.

— В том, что я отпустила своего сына. И в том, что я дважды лгала Крису. Первый раз — чтобы спасти себя, второй — Карло.

— Вы знали, что спасаете Карло?

— Я вспомнила свое детство. Крис рассказал, как плохо Карло, и это испугало меня. — Она помолчала. — Но не настолько, чтобы я отказалась от карьеры. Настолько лишь, чтобы отдать Карло и снова использовать Кристофера Пэйджита. Единственное, что могу сказать в свое оправдание, — делая это, я больше думала о Карло, чем о Крисе или о себе.

— Вы собираетесь сказать об этом Крису теперь?

— Я думаю об этом, — глухо произнесла она. — Но отдаю себе отчет в том, что для них это будет слишком большим ударом. — Она снова помолчала. — Теперь они уже любят друг друга. И с каждым прожитым днем мне все труднее и труднее решиться на это.

— Тогда что же вас тревожит?

— То, что я могу лгать в таких вещах. То, что я способна делать такие вещи. То, что это недостаточно тревожит меня. — И совсем тихо, почти шепотом: — То, что во мне чего-то не хватает, и так будет всегда.

Кроме гнева и боли, эти слова рождали в душе Пэйджита страх и печаль. На кассете Стайнгардт спросил:

— А как вы все это воспринимаете?

— Как свободу, — тихо ответила Мария. — Как свободу и совершеннейшее одиночество. Такое ощущение, что никто и ничто не может взволновать меня. — В голосе Марии послышались слезы. — Я никогда не сделаю того, что может сделать для Карло Крис. Я не настолько люблю его. Моей любви хватает лишь на то, чтобы держаться от них подальше. Чтобы не видеть того, что я натворила.

Пэйджиту показалось, что Мария плачет, но очень тихо, еле слышно. Потом Стайнгардт спросил:

— Куда вы?

— Я ухожу. — Голос был утомленный, но твердый. — Я приходила сюда, потому что не знала, смогу ли сказать Крису правду. Я не смогу.

— Помощь может быть и в другом.

Молчаливая пауза была последней.

— Таким, как я, помочь нельзя, — произнесла Мария спокойно. — И никогда нельзя будет помочь.

Терри выпустила руку Пэйджита. Мгновение спустя на периферии его сознания запечатлелось: она выключила магнитофон.

Пэйджит сидел, ощущая совершеннейшее одиночество.

Главное в его жизни, воспитание сына, значило теперь не больше, чем его ложь на сенатских слушаниях. И то и другое — поступки глупца, замешанные на тщете и самообмане.

«А вы любили когда-нибудь так, что душа болит?» — спрашивал он Терри. Елену, отвечала она ему, а Пэйджит говорил: а я так люблю Карло. Сына Джека Вудса.

Он не замечал, что плачет. Потом Терри обняла его, притянула его голову к своей груди, прижалась щекой к его затылку.