Ричард Паттерсон - Степень вины

— Как вы встретились?

— На писательской конференции. — Голос ее сделался спокоен. — Я приурочила к своему приезду в Аспен два события — начало работы над романом и встречу с Марком Ренсомом.

Терри была озадачена.

— Вы собирались провести с ним какое-то время? — Увидев обиду в глазах Марси, поспешно проговорила: — Я имею в виду, что у человека типа Ренсома могли здесь быть друзья, люди, старающиеся обратить на себя его внимание, мечтающие, например, пообедать с ним.

Лицо писательницы озарилось гордостью.

— К тому времени у меня уже была публикация в «Нью-йоркере». Мои произведения знали. — Тихо, как бы про себя, она добавила: — Молодые литераторы не умеют правильно оценить свои возможности. Если бы умели, они никогда ничего не написали бы.

— Марк Ренсом знал ваши произведения?

— Он знал о них. — Голос Марси сделался еще тише. — Перед конференцией Дейвид Уайтли, мой редактор, сам позвонил Марку Ренсому. Чтобы попросить его «позаботиться обо мне».

Терри попыталась представить себе попечительство Марка Ренсома об изысканных творениях Марси Линтон — это было бы похоже на интерес Ван Гога к японской акварели.

Линтон отвернулась.

— Дейвид — очень милый человек. Когда на его вопрос, снизошел ли до меня Марк, я ответила утвердительно, он буквально просиял.

И снова, подумала Терри, за немногими фразами ясно вырисовывается ситуация: замкнутый литературный мирок, куда стремится Марси Линтон; простодушие ее благодетеля; ее желание добиться признания; ее боязнь лишиться дружбы и страх дурной славы, выступи она с обвинением Марка Ренсома в изнасиловании. При всей специфичности ситуации писательница оказалась перед обычной дилеммой женщины, изнасилованной респектабельным мужчиной, — будь то в маленьком городке, в университете или после официального приема. Вдруг Терри почувствовала себя униженной и оскорбленной.

— Что с вами? — спросила хозяйка.

Терри стряхнула с себя оцепенение:

— Синдром сопереживания, я думаю. Мне представился тот благодетель, белобрысый редактор, так польщенный тем, что Марк выполнил его просьбу. И то, как одиноко вам тогда было.

— У Дейвида волосы черные, и он слишком худой, чтобы походить на благодетеля. Но чувствовала я себя действительно очень одиноко. Утром, когда я встретила Дейвида, у меня были разбиты губы, внутри все болело. — Она смолкла, глядя на свои колени. — Когда Ренсом сделал это со мной, я была девушкой строгих правил.

Терри непроизвольно скрестила руки на груди. Тихо спросила:

— Как это произошло?

Марси кивнула слегка; этот малозаметный кивок, не имея, по-видимому, никакого отношения к вопросу Терри, предназначался ее собственным мыслям.

— Я так гордилась, — негромко произнесла она, — тем, что в двадцать три опубликовалась. Думала: мои произведения столь незаурядны, что сам Марк Ренсом захочет прочитать их.

Как и ее герои, подумала Терри, Марси Линтон сама создает проблему двери, которая оказывается незапертой. Она ждала, гадая о том, что́ в сдержанности собеседницы от ее характера, а что — результат надругательства Ренсома. Та молчала, и тогда Терри спросила:

— Когда вы встретились в первый раз?

Марси казалась погруженной в свои воспоминания.

— Это было в последний вечер конференции, — ответила она. — В баре фешенебельного, по местным понятиям, отеля «Маленькая Нелл», битком набитого писателями, энтузиастками зимнего спорта и поджарыми мужчинами в лыжных костюмах. Но его я узнала сразу — по густому голосу и, конечно же, по рыжим волосам. Когда я представилась Марку, а он улыбнулся мне как старой знакомой, я была глубоко тронута. «Марси Линтон, — сказал он, — самая знаменитая двадцатичетырехлетняя писательница со времен Сильвии Плат [33] Плат Сильвия (1932–1963) — американская поэтесса. . Дейвид Уайтли говорит, что вы почитаете мне свои новеллы. — Он ухмыльнулся. — Одни только новеллы».

Марси помолчала, как будто стыдясь своей прежней наивности и не решаясь в ней признаться.

— Достигнув кое-чего в литературе, я не вполне осознаю свой социальный статус — наверное, из-за того, что я натура созерцательная, не прагматичная. Но в тот момент, когда Марк пожимал мне руку, у меня появилось ощущение причастности к миру уверенных в себе людей — безоглядно уверенных, почти нахальных. Мне показалось вполне закономерным, что самый знаменитый писатель Америки интересуется мной. «Наверное, читать новеллы не придется, — ответила я. — Я только что начала писать свой первый роман». «Очень хорошо, — подхватил он. — Новелла по сравнению с романом, как изюм по сравнению с вином: героев можно либо засушить, либо позволить им дышать полной грудью. — Он расхохотался. — Не знаю, как вам моя метафора, но именно так я чувствую». «Позволю им дышать. — Я тоже засмеялась. — Надеюсь, от этого у них не будет головокружения».

Она замолчала и, видимо, перенеслась мысленно от себя прежней — 24-летней, экзальтированной — к теперешней осторожной женщине, которая сидела рядом с Терри.

— Стараясь разобраться в себе, — со спокойной иронией проговорила она, — начинаю понимать, из-за чего я никогда не рассказывала об этом. Больно вспоминать собственную глупую браваду.

— А что было потом?

Рассказчица провела кончиком пальца по запястью, будто для того, чтобы убедиться — на месте ли старый шрам. Теперь она говорила так, будто ее постоянно сдерживал некий внутренний цензор:

— Какое-то мгновение Марк смотрел на меня. «Если вы только что начали, — сказал он мне, — я готов подождать». Он потягивал вино и вдруг, как будто новая мысль пришла ему в голову, спросил: «А не принесли ли вы с собой несколько страниц?» Боже мой, я решила, что он хочет прочитать их. Я была испугана и взволнована — больше, пожалуй, взволнована. «Мне нет необходимости приносить их с собой, — ответила я. — Они здесь, поскольку я здесь живу. Живу в полном одиночестве и буду так жить, пока не закончу роман». — Задумчиво и тихо Марси добавила: — Мне хотелось сказать, что ради работы над романом я стала затворницей. Но понять можно было иначе — как предложение уйти из отеля, подальше от глаз всех прочих, туда, где свобода ничем не ограничена, и что я готова ради него на все.

В толстом вязаном свитере она казалась особенно хрупкой.

— У него заблестели глаза. Я еще подумала: старый писатель оживился в присутствии молодого, ему приятна встреча с человеком одной с ним породы. Ренсом сказал чрезвычайно любезно: «Мне бы хотелось почитать». Помнится, я вообразила тогда: Марк Ренсом говорит так, потому что восхищен женщиной-писательницей. — Марси покачала головой. — Я была из тех самовлюбленных молодых людей, которым уже сказали, что они талантливы, но которым еще предстоит узнать, что талант их не безграничен. И потому мне уже представлялись блестящие приемы, восторженные статьи в «Таймс» и «Нью-Йорк ревью», большая писательская дружба, которая начнется с этой встречи. Моя известность.