Ричард Паттерсон - Степень вины

В ее голосе, мягком и ясном, слышалось презрение к себе.

— Боже мой, как глупа я была, как восторженна, как не похожа на людей, о которых собиралась писать! Стыдно вспомнить.

— Ну почему? — возразила Терри. — Это же так естественно — мечтать.

— Конечно. Но сохраняя при этом ясную голову. И не приписывая другому то, чего нет и в помине.

— Но это вполне нормально: брать пример со старшего, стремиться походить на него, желать сближения с ним. Правда, в случае с женщиной могут быть особые проблемы. Может статься, что мужчина, которому бы готовы довериться, в мыслях уже раздевает вас.

Марси взглянула на нее:

— Мы обязаны знать о таких вещах. И никогда не забывать о них. А вот я забыла.

— Однако за такую забывчивость, — тихо промолвила Терри, — нельзя карать изнасилованием.

Собеседница медленно покачала головой; и снова было ощущение, что жест этот относится к ее невысказанным мыслям.

— Я предложила встретиться на следующее утро, за завтраком. «Не беспокойтесь, — ответил он. — Я хочу освоиться на местности. Почему бы вам не остаться дома — а я разыщу вас?» Это выглядело как небольшое приключение. Игра, так сказать.

— На следующий день, — продолжала вспоминать Марси, — я была так взволнована, что едва могла работать. Выставила все бутылки с вином, какие у меня были, чтобы Марк мог выбрать, нарезала сыр и завернула в целлофан, чтобы не суетиться, не нервничать, когда он придет. Каждые полчаса вставала из-за стола, смотрела — не появился ли его автомобиль. Ждать было невыносимо, и я уже готова была позвонить ему. В четыре тридцать, когда я наконец смогла погрузиться в работу, в дверь постучали. Это был Марк Ренсом. Он привез из города суси [34] Японское блюдо, недоваренная рыба с рисом. и бутылку дорогого вина. «Все по порядку, — сказал он. — Положи это в холодильник и покажи мне место, где я могу спокойно читать».

Марси непроизвольно посмотрела наверх.

— Я отвела его в студию. Туда, где писала. Приготовила для него пятьдесят страниц. Свеженькие, чистенькие — текст, который несколько раз переделывала. Лучшее, на что была способна.

Погруженная в воспоминания, она говорила вяло.

— Он уселся в мое кресло, поставил локти на стол, взмахом руки удалил меня. И, казалось, с головой ушел в рукопись. — Упавшим голосом она закончила: — Помнится, я решила, что он хочет познакомиться с моим творчеством. Узнать меня поближе.

Странно слушать Марси Линтон, подумала Терри, если раньше доводилось читать ее беллетристику. В устном рассказе, как и на страницах своих произведений, она не стремится к откровенности: о страданиях говорит косвенно, речь полна недомолвок и намеков.

— И вы почувствовали, что он заинтересовался, — предположила Терри.

Рассказчица взглянула на нее.

— Я почувствовала, — тем же голосом сказала она, — что открылась ему совершенно.

Она отвернулась к камину.

— Я спустилась вниз, сюда, постаралась чем-то занять себя. Открыла бутылку вина, которую он принес, — какой был аромат! Затопила камин. Но занимало меня все время только одно: как он примет мою работу. У нас, писателей, есть одно преимущество: мы избавлены от ужаса или экстаза, что испытывает, допустим, певец, выходя на сцену. Но в тот момент я была как бы на месте певца и моей публикой был Марк Ренсом.

Она понизила голос:

— И я чувствовала себя совершенно беззащитной. Прошел час, прежде чем он закончил, стемнело. Услышав его шаги на лестнице, я хотела бежать. Он вошел сюда, в гостиную. — Женщина помолчала. — Стоял, не говоря ни слова. Смотрел на меня проницательным взглядом, но о чем он думает, было для меня загадкой. Я не вынесла затянувшегося молчания. «Что, — спросила я, — никуда не годится?». Он не отвечал, а я казнилась: вместо того чтобы показать себя человеком тонкого, независимого ума, лепечу, как ничтожный проситель. А улыбка, которой я сопроводила свой вопрос, представилась мне особенно жалкой.

Линтон скрестила руки на груди.

— Было такое ощущение, что я обнажилась перед ним, а он даже не прикоснулся ко мне.

Терри огляделась вокруг. Был полдень, и в окно было видно, как сверкают алмазными блестками заснеженные сосны, как солнечный свет заливает зубчатые вершины гор на дальнем краю долины. Но Терри виделось иное: слепая темнота окон, замкнутое пространство гостиной, жмущееся к каминному огню, блики которого пляшут на каменных плитах и звериных шкурах. Мужчина с отблесками огня в глазах и тоненькая юная женщина, стоящие друг против друга, разделенные лишь несколькими футами.

— И что же? — спросила Терри. Марси не отрываясь смотрела на камин.

— «О, я бы не сказал, что это никуда не годится», — ответил он и слегка улыбнулся. Эта легкая улыбка придала его словам безжалостный смысл; было ясно, что ответ его относится не столько к написанному мною, сколько к тому, как жалко я пролепетала свой вопрос. — Она обернулась к Терри — глаза полны неутихающей боли. — Потом, ночью, когда я обдумывала все это, мне показалось, что он постоянно стремился сломить мою волю.

Терри вдруг почувствовала собственную беззащитность.

— И ему удалось это?

Марси молча кивнула.

— В школе, — проговорила она наконец, — прежде чем открыть для себя писательство, я постоянно угодничала. Старалась всем сделать приятное, предупредить чужое желание, из кожи лезла, чтобы получить отличную оценку. И все это — чтобы угодить другим.

Она еще помолчала.

— Своими словами Ренсом как будто перечеркнул все мое писательство, и я снова стала маленькой угодливой девочкой. Все, что я смогла выдавить из себя: «Может быть, поговорим об этом?» Это прозвучало так жалобно! Марк только ухмыльнулся. Как будто и этот разговор, и я сама были чем-то недостойным внимания. «Конечно, — ответил он, — но вначале немного вина, чтобы появилось желание об этом говорить».

Первые признаки раздражения появились в голосе рассказчицы.

— Он не скрывал своего высокомерно-покровительственного отношения. Но мне и в голову не приходило сказать ему об этом. — Она добавила с горечью: — Я наливала ему вина, как официантка, старающаяся угодить клиенту. Я снова угодничала, как когда-то. «Налей-ка и себе, — сказал он, — и сядь. Не так уж все и плохо». Это убило меня совершенно.

— Что вы почувствовали?

Марси, казалось, не слышала вопроса.

— Я не могу пить много — меня начинает тошнить, мне становится не по себе. Но в тот момент я почувствовала себя объектом насмешек. И мне захотелось избавиться от этого ощущения. — Ее медленная речь была пронизана болью. — Я села рядом с ним на диван, поставила два бокала на кофейный столик. Увидев, что я наполнила свой бокал доверху, Марк Ренсом снова ухмыльнулся.

Терри стало зябко. Минуту длилось молчание, потом Линтон продолжала: