Андрей Троицкий - Москва 1979

Дверь открыла немолодая женщина в сером платье и светлом фартуке, сразу видно, — прислуга. Она молча пропустила гостей, длинным неосвещенным коридором повела за собой на кухню и пропала. На стенах коридора были беспорядочно развешаны картины в тяжелых золоченых рамах. На кухне живопись тоже присутствовала, какие-то пейзажи в старинном духе и пара натюрмортов, написанных маслом, тоже в золоченых рамах и под стеклом.

Посередине кухни на кресле с прямой высокой спинкой и резными подлокотниками сидел статный плотный мужчина: точеное лицо с тяжелым подбородком, грива седых вьющихся волос и орлиный нос. Он был одет в майку без рукавов и черные сатиновые трусы. Ноги мужчины стояли в эмалированном тазу с водой, перед тазом на коленях согнулась женщина в цветастом халате. Она, бросив быстрый взгляд за спину, на Галю, что-то пробормотала и стала мылить ноги мужа, тереть их губкой.

При виде гостей хозяин не выразил и тени смущения. Бросил взгляд на Бориса, застывшего в дверях, небрежно кивнул головой вместо приветствия. Галя, не терявшая самообладания в любых ситуациях, блуждая взглядом по стенам кухни, по картинам и кухонной мебели, — стала вдохновенно пересказывать прогноз погоды на будущую неделю. Закончив с погодой, она сказала, что Борис принес журнальчик про машинки. Хозяйка на секунду оторвалась от своего занятия, и сказала, что сын сейчас в ванной, пусть Борис отнесет ему журнальчик туда, — третья дверь слева по коридору.

Борис, давно не попадавший в такие ситуации, молча кивнул, — он испытал то же чувство, что в сегодняшнем страшном сне, когда он стоял на трибуне перед огромным залом и не знал, что сказать, — хотелось сквозь землю провалиться. Он прошел по коридору, постучал, потянул латунную ручку двери. Внутри было жарко и душно, словно в турецкой бане. В ванне под слоем пены лежал молодой небритый мужчина, он высунул наружу пенную руку, взял журнальчик, полистал его и положил на табуретку.

— Я скоро выхожу, — сказал мужчина. — У меня большая коллекция машинок. Хочешь взглянуть?

— Спасибо. Как-нибудь в другой раз. Ах, совсем забыл…

Он полез в карман, вытащил красный "мустанг" в коробочке и протянул парню. Тот долго разглядывал машинку, буркнул "спасибо", вытащил ее из коробочки и стал проверять, открываются ли двери. Неловко, пятясь боком, Борис прошмыгнул в коридор, вернулся на прежнее место. Женщина в халате, по-прежнему стоя на коленях, вытирала мужу ноги белым полотенцем. Хозяин дома поднялся, подтянул трусы и, гордо вскинув седую голову, ушел. Женщина последовала за ним, через минуту вернулась, держа в руках скомканную газету. Она поманила Галю пальцем в темный коридор, будто чего-то боялась, дрожащими руками сунула ей сверток, и прошептала на ухо, что в газете пять тысяч рублей. Затем выставила гостей на площадку, захлопнула дверь и загремела цепочкой. Галя нажала кнопку лифта.

— Кажется, сегодня в этой семье помывочный день, — сказал Борис. — Господи, зачем мы сюда притащились…

— Если бы у твоих друзей комсомольцев водились деньги, мы бы пошли к ним.

— Давай хоть пересчитаем, — сказал Борис.

— Не надо, — ответила Галя. — Я им верю.

Они спустились вниз и по пустым полутемным улицам пошли обратной дорогой.

— Что это за мужик, может быть, скажешь? — спросил Борис.

— Директор овощной базы Дзержинского района, Амбарцумян, — золотой человек, — Галя вцепилась в сумочку так, будто ее хотел кто-то вырвать. — Я знаю парня, который меняет доллары один к шести. Ну, если сумма большая. Обычная такса — один к десяти и выше, дешевле десятки вряд ли достанешь.

— Почему я не директор овощной базы…

— У тебя еще все впереди.

— Да, сегодня я увидел цель в жизни. Теперь мне есть к чему стремиться.

Оксану Сергеевну Голуб доставили в следственный изолятор Матросская тишина и двое суток продержали в одиночке. На третий день сестра принесла пакет с носильными вещами и записку, что она очень беспокоится, переживает, но продукты пока передавать не разрешают, — и все. На четвертый день Голуб вызвали на допрос. Посадили в следственный кабинет, вскоре пришел молодой мужчина, поздоровался, сел за письменный стол и стал писать какую-то бумагу. Иногда он отрывался от своего занятия, задавал вопрос и снова долго писал.

Голуб елозила на табурете и гадала, что хочет от нее этот мужчина в гражданском костюме по имени Станислав Лыков, еще молодой, свеженький, но она чувствует — опасный, с острыми зубами, такой вцепится в глотку и не отпустит, пока не перегрызет. Вопросы он задавал какие-то странные, между собой не связанные, даже глупые на первый взгляд. Для начала предупредил, что она проходит подозреваемой в получении взятки валютой, которую вымогала у гражданки Марины Суворовой, обещая устроить ее на должность официантки в ресторане. Статья тяжкая 88-я, санкция — от десяти до двадцати пяти лет тюремного заключения или смертная казнь с конфискацией имущества или без конфискации.

Сказал, что при обыске в квартире Голуб найдены деньги в сумме двадцать шесть с половиной тысяч рублей, а также золото и ценности на астрономическую сумму, эксперты пока не готовы назвать точную цифру. Происхождение денег, облигаций золотого займа и драгоценностей еще придется объяснить следствию, но не сейчас.

Дальше один за другим посыпались вопросы, к которым Голуб была не готова. Давно ли она знает гражданина Шубина Вадима Егоровича? Получала ли она от своего друга ценные подарки и какие именно? Часто ли встречались и где? Оставался ли Шубин ночевать? О чем разговаривали? Рассказывал ли он о работе? И так далее. Потом пошли другие вопросы. Есть ли знакомые иностранцы? Увлекается ли сын фотографией? Чем сын вообще занимается, раз последние месяцы нигде не работает?

Голуб была настолько оглушена и напугана этой нежданной бедой, страшной сценой в рабочем кабинете, задержанием, пустой камерой и тремя бессонными ночами, что потеряла способность трезво соображать, но нутром, чутьем человека, всю жизнь связанного с торговлей, разбиравшегося в людях, поняла, — задержали ее не просто так, скорее всего, — чекисты копают под Шубина, инсценировка с валютой нужна, чтобы ее пугнуть, а затем выдавить порочащие любовника показания. То ли его с должности хотят снять, из партии выкинуть, возможно, и посадить, то ли скомпрометировать перед людьми куда более значительными, чем сам Шубин, — этого ей, человеку маленькому, ничтожному, никогда не узнать. Но скорее всего, дело так пойдет: чекисты будут сочинять разные мерзости про Шубина, писать протоколы, а ее заставят все подписать, а потом на очной ставке подтвердить. Оксана Сергеевна тосковала смертельной тоской и не знала, что надо делать в таких ситуациях, как себя вести.