Андрей Троицкий - Москва 1979

В пятницу, вернувшись с работы, Петр Винник услышал звонок в прихожей, открыл дверь. На пороге стоял местный участковый милиционер, он сказал, что по поводу заявления на жилплощадь, надо прямо сейчас, не забыв паспорт, приехать в районное управление внутренних дел, — там что-то срочное. Винник, сердцем чувствуя недоброе, уже через полчаса был на месте. Дежурный милиционер направил его в двенадцатый кабинет на первом этаже.

Винник тихо постучал и, переступая порог, привычно робея перед начальством, согнул спину в полупоклоне. За столом сидел убеленный сединами милицейский чин в мундире, — физиономия синюшная, испитая, погоны подполковника, на груди наградные колодки. В углу какой-то сухопарый человек в сером костюме. Опыт подсказывал Виннику, что от этого штатского и надо ждать неприятностей. Сесть не предложили, он так и застыл с полусогнутой спиной посередине кабинета. Никто не объяснил, что за срочность такая, подполковник открыл тонкую папку, выложил на стол заявление Винника с просьбой в предоставлении комнаты.

— Рассмотрели твое заявление, — сухо сказал милиционер. — В жилье тебе отказано. Будем, Петр, тебя из Москвы выписывать. Выселять то есть.

Милиционер достал чернильную ручку, кажется, готов был размашисто начертать на заявлении свою резолюцию, но в последний момент замешкался, стал дышать на перо. Винник часто заморгал глазами, будто боялся заплакать.

— Как же так? Ведь по закону за мной комната… Кроме нее у меня нет ничего.

Седой подполковник отложил ручку, приподнялся над столом, — рявкнул во все горло:

— Сейчас ты про закон заговорил? А когда воровать лез, тоже про закон помнил?

Винник пошатнулся как от удара.

— За те кражи я отсидел.

— Ты жулик, ворюга последний, — лицо подполковника налилось кровью, на шее выступили жилы, глаза побелели от ярости. — И никогда другим не будешь, сукин сын. Закон он вспомнил…

Но тут неожиданно встал человек в сером костюме, сказал, что, был на Виннике грех, но это — дело прошлое. Тут надо сначала разобраться, посмотреть повнимательнее, может быть, человек, действительно, когда-то пошел по скользкой дорожке, оступился, но уже встал на путь исправления. И теперь перед ними стоит не бывший заключенный, не уголовник со стажем, а настоящий сознательный гражданин Советского Союза, который достоин жить в столице нашей родины городе Москве. Штатский говорил мягко, с полуулыбкой.

Милиционер ничего не подписал, в сердцах бросил ручку и ушел. Место за столом занял штатский. Он прочитал заявление на комнату, спрятал его в папку, предложил сесть, если есть желание, можно закурить. Затем сунул под нос красную книжечку, представился майором госбезопасности Алексеем Ивановичем Гончаром. И предложил закурить. Винник, присев на краешек стула, дрожащими от волнения пальцами размял сигарету.

Гончар напомнил, что некоторое время назад в часовую мастерскую у Никитских ворот заходил молодой контрразведчик, показывал фотографии иностранца, но Винник ответил, что этого человека никогда не видел. Видимо, запамятовал, ну, с кем не бывает. Теперь можно получше вспомнить, как было дело. А если Винник решит соврать, то его не за сто первый километр загонят, а значительно дальше, в такие края, откуда и возврата нет. Винник почувствовал, как помимо воли из глаз выкатилась пара слезинок, мелких и колких, словно стеклянные осколки, они обожгли щеки, как царапнули, повисли на подбородке.

Запинаясь, путаясь в словах, он объяснил, что действительно соврал молодому оперативнику, но не из злого умысла, а просто черт попутал, испугался, когда увидел удостоверение сотрудника госбезопасности. Так уж привык жить, с осторожностью, с горьким опытом бывшего зека и убеждением, что от длинного языка — одни неприятности. Иной раз лучше сказать, что ничего не видел, чем правду. А тут скрывать нечего, дело простое. Одиннадцатого числа под вечер он запер мастерскую и вышел в сквер к памятнику Тимирязеву, — жара стояла невыносимая, в четырех стенах душно, как в гробу, а в сквере все-таки ветерок. Он сел на лавочке лицом к новому зданию ТАСС, открыл бутылку "Боржоми" и стал жевать покупной пирожок с капустой.

Народу на бульваре и в сквере было немного. Он ни о чем не думал, жевал и пил воду, только обратил внимание на этого самого человека с фотографии. За версту видно, что иностранец. Держится свободно, на плече сумка на ремешке, большая, но почти пустая. Постоял у памятника, присел на скамейку справа, там уже сидел какой-то молодой человек спортивного сложения. И бросилось в глаза, что иностранец слишком близко сел к тому парню. Скамейки длинные, полукругом, места вокруг полно, а он сел впритык. Винник это обстоятельство про себя машинально отметил, — и все, как забыл.

Парень и полминуты не посидел, поднялся и двинул по бульвару к Пушкинской площади, а иностранец, показалось или правда так, — что-то взял у того парня и опустил в раскрытую сумку. Винник доел пирожки, взял пустую бутылку из-под воды, — он всегда их оставляет старушке, которая в мастерской по вечерам убирает. Вернулся назад, сел за работу. Смотрит через витрину, — мимо тот иностранец. И вдруг открыл дверь, завернул. Вошел, посмотрел на прилавок, встретился с Винником взглядом и спросил по-русски, почти без акцента, есть ли в продаже русские наручные часы. Винник ответил, что тут мастерская, а не магазин. Есть хорошие браслеты. Иностранец и купил стальной браслет, — еще запомнилось, что кошелек у него толстый, в нем пачка червонцев. Винник сам заменил ремешок на браслет. Иностранец заплатил около четырех рублей и пошел себе. Вот и вся история. Больше они не встречались.

Гончар заставил все пересказать, записал и снова заставил пересказывать с начала, прерывая вопросами, особенно о том молодом человеке, что сидел рядом с иностранцем. Ну, про него особо вспомнить было нечего: лет тридцати, подтянутый, темно-русые волосы. Лицо приятное такое, открытое. Как говорят милиционеры, особых примет, — татуировок, родимых пятен или шрамов, — не видно. Светлая рубашка, галстук бордовый или салатовый. Брюки, кажется, коричневые. Винник добавил, что, пожалуй, сможет узнать того человека по фотографии или при встрече. У него неплохая память на лица. Гончар попросил расписаться на исписанных листках и обнадежил, — к заявлению Винника о предоставлении комнаты в новом доме отнесутся внимательно.

Уже хотел отпустить домой, но вдруг передумал, сказал, чтобы ждал в коридоре и никуда не отлучался ни на минуту. Оставшись один, Гончар походил по кабинету, о чем-то размышляя, снял телефонную трубку и покрутил телефонный диск. На другом конце трубку снял Стас Лыков, — было так заведено, что он никогда не отлучался с места, даже если рабочий день давно закончился, — только с разрешения Гончара. Сегодня ему выпало много бумажной работы, он все закончил и теперь ждал разрешения, чтобы уйти.