Андрей Троицкий - Москва 1979

— Отличная идея, — сказал Лыков.

— Но для начала хочу составить о Борисе личное мнение. Встретиться с ним и поговорить, по-человечески, не вызвав подозрений. А то вся информация о нем отрывочная, с чужих слов, из справок, бумажек. Борис пару раз приносил заявление в милицию, жаловался на полоумную соседку по подъезду, которая ночью нарушает тишину. Вот тебе и повод для встречи.

На следующее утро Гончар ждал Бориса в отделении милиции по месту жительства. Ровно в девять в кабинет вошел крепкий парень, под черным плащом серый костюм служащего и белая рубашка. Рукопожатие крепкое, ладонь сухая и твердая. Гончар раскрыл удостоверение майора госбезопасности и сразу сказал, что волноваться не надо, Бориса попросили придти по пустяковому делу. Речь пойдет вот об этом человеке. Он показал фотографию старухи, в байковом халате, седые космы всклокочены, желтые кошачьи глаза вылезли из орбит.

— Садитесь, товарищ, — Гончар показал на стул. — Вы не удивились, когда вам из госбезопасности позвонили?

Волнения не видно, но парень настороже.

— Нет, не удивился, товарищ Гончар. Я просто не знал, по какому поводу…

Гончар сказал, что заявления о нарушении тишины к КГБ, конечно же, отношения не имеют, это вопрос к милиции, но тут дело деликатное, человеческое. Старушку зовут Лидия Наумовна Сомова, она член партии с 1915-го года, участник революции, бывшая сотрудница московского ЧК. Награждена правительственными наградами, в том числе памятным знаком "Почетный сотрудник Госбезопасности". Сегодня старушку опекают молодые чекисты, присматривают за ней, заботятся. Но годы, как говорится, берут свое. Милиция переслала на Лубянку жалобы на старушку, а Гончар пришел, чтобы извиниться.

Он развязно улыбнулся, расслабил узел галстука и сказал:

— Я вообще-то вас понимаю. Одну ночь не поспишь, другую… Если бы эта старая ведьма жила надо мной и ночью стучала по батарее палкой, даже не знаю, что бы с ней сделал… Наверное, поднялся наверх и выбросил старуху в окно. К чертовой матери, со всеми ее медалями и заслугами. Или купил бы здоровенный топор, как Раскольников из "Преступления и наказания".

— Что ж, спасибо за совет, — Борис засмеялся. — Когда захочу выспаться, так и сделаю. Ну, топор куплю.

Гончар стал серьезным, сказал, что с бабушкой вопрос скоро решится, родные хотят сдать ее в интернат. Нет, не в те заведения, где старики доживают последние годы, ждут смерти как избавления от земных мук и пухнут с голоду. Это нечто вроде хорошего санатория с трехразовым питанием и всеми условиями для жизни и отдыха заслуженных ветеранов. Соседей просят немного потерпеть, документы будут оформлены в течении двух месяцев. Вот, собственно, и вся информация.

Они поболтали о погоде и о московском "Динамо", которое не хочет радовать своих болельщиком. Гончар отпустил Бориса, встал у окна и смотрел ему вслед, пока тот не скрылся из вида. Наверное, после этого разговора Борис окончательно потеряет сон, будет терзаться мыслью, зачем вызывал майор госбезопасности, чего хотел сказать, но почему-то не сказал, передумал. Но если передумал, то почему так поступил. Пусть помучается, окончательно потеряет сон…

Гончар позвонил Антонине Чаркиной, представился и сказал, что есть важный разговор, но вызывать красивую женщину повесткой, разговаривать в казенном кабинете он, как джентльмен, не хочет. И предлагает встретиться в кафе "Салют", — это рядом, — сегодня часиков в пять. Они бы могли поужинать и побеседовать. Дело, о котором пойдет речь, не столько казенное, сколько личное, частное.

Когда Антонина вошла в зал кафе и подошла к столику, Гончар помнивший ее фотографии из личного дела, подумал, что женщина переменилась за пять лет, но былая привлекательность совсем не исчезла. Она была одета в простое синее платье и светлые босоножки, кожа на ладонях высохла и огрубела, ногти коротко подстрижены. И пахло от нее так, будто Антонина, присыпанная нафталином, эти пять лет пролежала в бабушкином сундуке. Он заказал бутылку сухого вина и отметил про себя, как дрогнула рука Чаркиной, когда она подносила бокал к губам, как жадно делала глотки.

Гончар поболтал на отвлеченные темы, о погоде и летнем отдыхе, и перешел к делу, сказал, ему попались старые, пятилетней давности, жалобы Антонины на руководителей кафедры, в свое время этим документам не дали хода, а напрасно. Впрочем, в том, что судьба Антонины пошла вкривь и вкось, виноваты не только эти бессердечные люди с кафедры, но и мужчина по имени Борис Зотов. Чаркина смотрела на собеседника с хитрым прищуром и не верила ни единому слову, но когда разговор коснулся Бориса, ее взгляд сделался грустным, а по щекам скользнули слезинки.

— Чего вы от меня хотите? — спросила она.

— Хочу помочь, — сказал Гончар. — Борис сделал вам много зла… И, главное, не желает ребенку помогать.

— Это не его ребенок.

— Все равно мог бы поучаствовать в его судьбе. Вы Борису отдали лучшие годы жизни, свою молодость, красоту. И что взамен? Наверное, вы знаете, что бывший поклонник женился на деньгах. На дочке видного партийного чиновника. Теперь у него высокая должность в ЦК ВЛКСМ, разъезжает по заграницам. Красивая жизнь, деньги, девочки… А вы одна поднимаете ребенка, из кожи вон лезете. Но напрасно говорят, что нет справедливости.

Гончар позвал официанта, заказал мясную солянку и еще бутылку сухого вина. Но тут ожила Чаркина, — сказала, — лучше рябиновой наливки, чем сухого. Они поужинали, Гончар развивал тему человеческой неблагодарности, подлости и коварства. Чаркина иногда всхлипывала, рюмочками пила наливку и вытирала слезы салфеткой. Гончар подумал, что эта Чаркина не только внешне подурнела, она, видимо, и умственно деградировала, а может быть, — и раньше была такой. Тогда непонятно, как Борис терпел ее почти два года, что тянулась их связь, и как эта женщина вообще сумела защитить диссертацию и найти работу на престижной кафедре. Только через постель, другого хода для нее нет.

Он сказал, что Борису можно испортить настроение, и надолго. Как говорится, зуб за зуб. От Чаркиной не потребуется ничего особенного: несколько телефонных звонков, пара встреч с Борисом. Гончар объяснит, что надо сказать, что сделать. Разумеется, Чаркина получит за потерянное время весьма приличные деньги. Он же понимает, что красивой женщине нужна поддержка, одеться не мешает поприличнее и вообще… Деньги — это не проблема, вот для начала и первый взнос, — он вытащил конверт, положил на стол. Завтра он пришлет Антонине пропуск в шестую секцию ГУМа, закрытую для посетителей. Ну, там отпускают дефицитные товары для своих. Антонина может сходить по этой бумажке в магазин и купить все, что ей понравится.