Андрей Троицкий - Москва 1979

— Только единственная просьба, — сказал Гончар. — Держите себя в рамках. Ну, по части выпивки.

Борис возвращался в рабочий кабинет из столовой. Перед дверью стоял немолодой человек в мешковатом костюме, сутулый, с серым обрюзгшим лицом. Это был Василий Игнатьевич Соколов, или попросту дядя Вася, ветеран войны, принимавший участие едва ли не во всех концертах и встречах с молодежью, которые устраивал Центральный комитет комсомола.

— Не узнал тебя сразу, — Борис пожал большую теплую руку, открыл дверь ключом и пропустил гостя вперед. — Богатым будешь.

Дядя Вася сел за приставной столик и скорбно сжал губы. Ясно, сейчас будет высказывать обиды, недовольство. Он появляется в конце каждого месяца, чтобы забрать деньги за выступления и сказать какую-нибудь гадость. Борис открыл сейф, стоявший в углу, вынул пачку денег и отсчитал сорок пять рублей. Подумал и достал бутылку водки "Пшеничная", — в сейфе хранилась выпивка, которую использовали для общественных нужд, чтобы угостить хорошего человека. Он дал деньги и водку дяде Васе, тот неспешно пересчитал, раскрыл потертый кошелек. Водку завернул во вчерашнюю газету и опустил в авоську.

— Могли бы и накинуть немного, — проворчал дядя Вася. — Даете гроши жалкие. На ваши деньги только веревку купить и удавиться. Я за вас, сукины дети, на фронте кровь проливал. Мешками. А вы копейками отделаться хотите.

— Мы платим по прейскуранту. Плюс от комсомола премия.

— Не премия, а слезы, — сказал дядя Вася. — Совсем не уважаете ветеранов. В прошлом месяце два концерта прошли без меня. Первый — "Комсомольцы — беспокойные сердца" в Доме культуры "Связист", второй "Ты помнишь, товарищ" в Театре киноактера…

— Мы тебя пожалели, — сказал Борис. — Думаем: зал маленький, публики немного. Не стали за тридевять земель гонять заслуженного человека. Решили, пусть отдохнет.

В перерывах между выступлениями эстрадных артистов дядя Вася, увешенный орденами, выходил на сцену и делился воспоминаниями о войне. Поставленным голосом рассказывал, как тяжело было отступать в начале, как горек вкус первого поражения, о переломе в боевых действиях, как погнали немцев, как он прошел всю Европу до Берлина и встретил там победную весну. Он говорил, что теперь фронтовики передали эстафету поколений в крепкие молодые руки комсомольцев, а раз так, — можно быть спокойным за будущее, — голубое мирное небо больше не озарит пожар войны, дело мира обязательно победит и так далее и тому подобное. Все это получалось искренне, со слезой и вообще действовало на публику как надо, ободряюще.

Нанимать на эту роль профессионального артиста, — неэтично, все-таки воспоминания не цирковой номер, не песня. Тут надо, чтобы искренне. Со временем дядя Вася избаловался, стал капризничать, торговаться за каждую копейку, обижаться, если не позвали. Пробовали приглашать настоящего героического участника боевых действий, но получалось невразумительно, — долго, нудно, дребезжащим голосом. Зрителям спать хотелось. И снова просили дядю Васю, — выручи, выступи…

Этот человек появился здесь давно, еще до прихода Бориса, как бы достался по наследству. Биография его была мутной, точно никто не знал, на каком фронте воевал заслуженный ветеран, воевал ли вообще, или награды купил на базаре по случаю. Когда бывший фронтовик попадался Борису на глаза, душу трогало сомнение, сердце ныло, — а вдруг все это кончится большой неприятностью: со временем выяснят, что дядя Вася не доблестный красный воин, а совсем даже наоборот, какой-нибудь недобитый фашист или полицай, который партизан вешал, — а отвечать за все художества, все эти устные экспромты — придется Борису.

— Зачем мне отдыхать? — дядя Вася шмыгнул носом. — Мы, ветераны, не стареем душой. Еще на том свете отдохнем. А сейчас надо думать, как добыть к пенсии лишнюю копейку. Вы платите гроши, а я, — между прочим, воевал…

— Хоть не за фашистов? И то ладно.

Дядя Вася поворчал, вырвал обещание пригласить на большой концерт, где платили тройную ставку, и ушел, помахивая бутылкой, завернутой в газету.

Тут зазвонил телефон, Борис снял трубку и сразу узнал голос давней подруги Тони Чаркиной. Она говорила нараспев, глубоким голосом, мягко произносила согласные звуки. Да, это было сильное, чувство. Все давно прошло, кончилось, остыло, но голос Тони по-прежнему волновал.

— Да, да узнал, — ответил он. — Недавно тебя вспоминал.

— Ну, спасибо, что еще вспоминаешь, — сказала Чаркина. — Я уж думала, ты имя мое давно забыл. Впрочем, обид на тебя не держу. Вот что, Борис, нам надо встретиться по важному делу. И срочно. Скажем, давай сегодня в шесть часов в сквере на Патриарших прудах. Возле памятника Крылову. На нашем старом месте.

— Я очень занят, — ответил Борис. — Не могу ни сегодня, ни завтра. Вся неделя забита.

— Ты найдешь время, причем сегодня, — в голосе звучала стальная нота. — Не хотела говорить этого по телефону, но придется. Уже пять лет у тебя растет сын. Я никогда не претендовала на алименты или твои разовые подачки. Но тащить и дальше этот воз больше не могу, просто сил нет.

Прижимая трубку к уху, Борис поднялся. Он заволновался, мысли спутались. Тоня продолжала говорить.

— Мне нужна какая-то помощь. Да и тебе не вредно узнать о ребенке. Может быть в твоей душе осталось что-то человеческое, а не только эгоизм и корысть. Может быть, ты захочешь увидеть мальчика, а он захочет увидеть тебя.

Когда они расстались? Кажется, шесть лет назад, или пять? Тоня работала над диссертацией, на кафедре у нее завязался вялотекущий роман с каким-то профессором, который помогал ей в работе, точнее, он эту диссертацию и написал. Тоня сама сказала Борису, что их отношения зашли в тупик. Другое дело профессор, человек солидный, практического ума, с общественным положением… Позднее Борис узнал от общего знакомого, что научная карьера Тони не состоялась, профессор не захотел уйти из семьи, Тоня настаивала на своем, любовь кончилась громким скандалом, разбирательством в профкоме, но детали истории Борису не известны. Кажется, тот профессор вскоре попал в больницу с инфарктом, а оттуда на кладбище. Когда Борис расставался с Тоней, разговоров о беременности не было, вскоре он встретил будущую жену, и почти забыл тот роман.

— Хорошо, я буду в шесть, — сказал он. — Только не надо рассказывать подробности личной жизни по телефону. Этот разговор могу слышать не только я.

— Испугался? Вот в этом все мужчины. Сначала вы пакостите, ломаете жизнь женщине, вытираете о нее ноги, — для того, чтобы удовлетворить похоть. А потом трясетесь. Боитесь, как бы кто не узнал о ваших подвигах. Я могла бы уже сто раз написать правду в твой профком. Если верить анкете, ты — комсомольский начальник, семьянин. А на самом деле — показушник, лжец, который не дает ни копейки на своего же ребенка…