Андрей Троицкий - Москва 1979

Она прикурила новую сигарету, жадно затянулась и замолчала. Борис смотрел в ее злые безумные глаза, хотелось подняться на ноги и бежать отсюда без оглядки, со всех ног. Бежать, куда глаза глядят, лишь бы подальше от этой женщины. Через пять минут она встала и ушла. Он тоже поднялся, пошел по аллее к метро.

Борис снят трубку зазвонившего телефона и сразу узнал председателя кооператива кинематографистов Быстрицкого. Голос был тусклым. Антон Иванович коротко доложил, что вступление в кооператив откладывается до лучших времен, и Борис сам должен понимать, в чем задержка. Лучший выход, — встретиться с Морозовым, поговорить и решить все вопросы в четыре глаза, по телефону всего не скажешь. Хорошо бы прямо сегодня, часа в четыре на Сретенке, у памятника Надежды Крупской.

Борис ответил, что звонил Морозову несколько раз, но его никогда нет на месте. Отвечает помощник, обещает перезвонить, но не перезванивает. Все то, что Борис взял в долг, он готов вернуть хоть сегодня. И не его вина, что не получилось с машиной…

— Знаю, знаю, — смягчился Быстрицкий. — Вас никто не винит. Ну, всякое бывает. Все мы люди, все человеки… Я говорю: надо решить вопрос. Не затягивая. Значит, у вас все собой?

Борис потянулся к портфелю, открыл его, вытащил со дна бумажный пакет и раскрыл. Деньги на месте. К пятнадцати тысячам Морозова он добавил еще пять тысяч, что получил от Пола. Этого должно хватить, чтобы этот тип заткнулся и больше не напоминал о своем существовании. Деньги сложены в четыре пачки по пять тысяч в каждой, перехвачены резинками.

— Это хорошо, — оживился Быстрицкий. — Приезжайте на место своим ходом. Я на машине, доставлю вас туда и обратно.

— В четыре я еще занят, давайте позже…

— Послушай, Боря, ты ведь хочешь решить вопрос? Тогда не опаздывай.

После полудня город задыхался и плавился от жары, висевшей в неподвижном воздухе, пропитанном запахом гудрона и бензиновых выхлопов, — такой жары не было и летом. За четверть часа, что пришлось ждать у памятника Крупской, Борис взмок. Наконец у бордюрного камня притормозили бежевые неновые "Жигули", он залез на переднее сидение, хотел протянуть руку, но в последний момент передумал, — положил на колени портфель и отвернулся.

Антон Иванович выглядел кисло, и одет был не для ресторанных посиделок: в простые мятые брюки и ветровку из грубой ткани. Вместо приветствия Антон сказал, что с юности страдает астмой, такая погода, — жара и городская вонь, — смерть для его слабых легких. Съехав на тему слабого здоровья, он некоторое время развивал ее, перечисляя хронические болезни и лекарства, но, не встретив сочувственного отклика, угрюмо замолчал и стал курить, сигарету за сигаретой. Какое-то время ехали молча. Когда машина оказалась за городом на полупустом шоссе, подул свежий ветерок, немного разогнавший жару, Антон сказал, что это очень удачная идея, — встретиться на природе после рабочего дня, организовать пикник и вообще…

Борис возразил, что со временем не густо, он просто хотел вернуть деньги, а насчет загородного пикника они не договаривались. В ответ Антон впервые улыбнулся, — природа — это святое, это наши корни, а рассиживаться они не будут. В багажнике, между прочим, красное вино, плюс два ящика "жигулевского" и копченый палтус, — рыба для гурманов, сочится жирком, такой нежный, — что и жевать не надо. Съехали с Ярославского шоссе, полем промчали по проселку, остановись возле речки, на высоком косогоре.

Здесь уже стояли две машины, дымил костерок, на раскладных стульях сидели трое мужчин и женщина, та самая Лиза, знакомая по ресторану "Центральный". Она курила ментоловые сигареты на костяном мундштуке и смотрела поверх деревьев, куда-то вдаль. Еще трое мужчин, тихо переговариваясь, стояли в сторонке. Среди тех, кто стоял, Борис узнал Олега Пронина, который тогда, в гостиничном номере, взял расписку и выдал пятнадцать тысяч. Пронин был одет в желтую майку с надписью на английском: Да здравствует Куба. Тут же стоял пластиковый столик, на нем бумажные тарелки с закуской и бутылки.

Появление Бориса осталось почти не замечено. Игорь Морозов, сидевший посередине, быстро глянул на вновь прибывших, молча кивнул головой. Шел какой-то разговор, видимо, не самый приятный, на повышенных тонах, тему которого трудно сразу схватить, — толковали о деньгах и о каком-то товаре, кажется, стиральном порошке, который кто-то отгрузил, но расчет получил не полностью, но и товар пришел разворованный. Мужчина лет сорока пяти, которого все называли Дато, кавказского типа, с курчавым волосами, тронутыми сединой и с тонкими усиками, сидел с краю на стуле, оживленно жестикулировал и что-то объяснял. Его лицо было красным от напряжения, на шее выступили голубоватые вены.

Слушали невнимательно. Физиономия Дато раскраснелась, он возбужденно размахивал руками, повторял про три вагона, которые пришли полупустыми, а теперь его обвиняют в воровстве. Только эти обвинения — пшик, спроси любого, — Дато чужого не надо, никогда такого не было, чтобы он у своих копейку взял. Дато вытащил накладные, расправил их на коленях, стал водить пальцем по строчками и снова что-то объяснять. Антон, вытащил из багажника вино в рюкзаке, ящик пива и рыбу в огромном промасленном кульке, уже порезанную, положил все на траву.

За деревом стояли два складных стула, Антон усадил Бориса и сам сел рядом, налил по стакану вина и сунул большой кусок рыбы, завернутый в бумажку. Пить не хотелось, но в горле пересохло, Борис сделал пару глотков. Антон, понизив голос до шепота, сказал, что сейчас Морозов договорит с этим Дато, а потом с ними все решит. Снова налил вина и стал на ухо рассказывать про некую молодую особу, с которой недавно познакомился, — редкая красавица, она занимается сексом, но даже не за деньги, а из любви к искусству, правда, не возражает, если поклонник, расставаясь с ней, оставит некую премию, сущие копейки, — за старание и вдохновение, ведь любовь без вдохновения — пшик.

И показал фотографию юной особы в открытом купальнике, необычно развитой, с лицом опытной обольстительницы и пухлыми порочными губами. Конечно, деньги можно и не платить, она и так согласится… Если есть желание, встречу можно организовать хоть завтра. И вообще у Антона много знакомств среди прекрасного пола, он может кое-что устроить, так сказать, для гурманов… Все мы люди, все со слабостями. Борис испытывал душевную неловкость, он никак не ответил на предложения насчет девочек, но и "нет" не сказал. Отвернулся и смотрел на костерок, не горевший, а пускавший удушливый серый дым. От него слезились глаза, от пустой болтовни Антона побаливала голова.

Разговор неожиданно оборвался, голоса смолкли. Дато сложил свои накладные и сунул в карман рубашки. Морозов взял стакан с вином и сказал: