Андрей Троицкий - Москва 1979

Он сел в машину и поехал обратно, чувствуя новые приступы голода. Ближе к Москве дождь снова зарядил. Он думал, — слава Богу у него есть эти стволы, о которых никто не знает. Лежали они долго, дожидаясь своего времени, и, кажется, время пришло. Когда он еще только начинал работу оперативника, в разработку попала группа молодых людей, которые занимались поисками в подмосковных лесах оружия, оставшегося с войны. Парни изредка продавали стволы постоянным клиентам с Кавказа, но по-настоящему развернуться не успели.

Оперативники задержали человек двадцать копателей, все, — молодые люди, половина — студентов, — сломали себе жизнь ради каких-то железяк. В разных местах, на квартирах, дачах, в лесных тайниках, нашли такой арсенал, что его, наверняка, хватило, чтобы вооружить роту солдат, а то и две. Кроме стрелкового оружия, в тайниках были гранаты — немецкие и русские, мины и взрывчатка в фабричной упаковке. Стволы в отличном или хорошем состоянии, в смазке, фабричной упаковке. Жаль, что такое добро… Борис решил: если пара стволов и немного патронов не попадут в опись конфискованного оружия, а затем на утилизацию, в переплавку, — от родного государства убудет совсем немного, — всего-то около двух килограммов стали.

Когда добрался до Таганской площади, уже стемнело, свет редких фонарей окрашивал город в синеватый призрачный свет. Борис приехал раньше назначенного времени, он оставил машину возле ресторана "Кама" и несколько минут сидел неподвижно, раздумывая, брать ли с собой пистолет. Он вытащил ствол из кармана, завернул в газету и спрятал под сидением. Еще через четверть часа он выбрался из машины, вошел в будку телефона-автомата, опустил в прорезь две копейки и набрал номер Коржа.

Женщина с уже знакомым низким грудным голосом спросила, кто звонит. Он ответил. Женщина назвала адрес и добавила, что Бориса будут ждать полчаса, ни минутой больше. Если не успеет вовремя, встреча не состоится. Женщина повесила трубку, он вышел из будки, быстро сообразил, куда идти. Тут минут десять хода или чуть больше. Он спустился вниз по переулку, повернул направо в другой переулок. Впереди горел единственный фонарь, вокруг старые двух и трехэтажные домишки, потемневшие, вросшие в землю, кое-где освещены окна, номера домов трудно разглядеть. Людей на улице почти нет, только согбенная старуха бредет куда-то, накрывшись зонтом.

Он перешел на другую сторону, услышав за спиной тихие шаги, остановился перед аркой. Оглянулся по сторонам, — никого. Есть ли кто в темноте, точно не скажешь, слишком темно, и еще этот дождь. Борис свернул в арку. На счастье, во дворе на телеграфном столбе светила лампочка, закрытая железным отражателем. Здесь не было ни деревца, ни кустика, только мокрый асфальт, впереди — двухэтажный желто-серый дом с облупившейся штукатуркой и двускатной железной крышей, длинный и узкий, похожий на барак. На втором этаже светится одинокое окошко, закрытое занавеской.

Борис вошел в подъезд, держась за шаткие деревянные перильца, поднялся на второй этаж, попал в длинный коридор. Возле лестницы под потолком лампочка, занавешенная паутиной, слева, в дальней торцевой стене окно, забранное решеткой. Он свернул направо, в темную часть коридора. Остановился перед дверью двадцать восьмой квартиры, посветил спичкой. Нажал кнопку звонка, но не услышал звука, тогда он постучал костяшками пальцев, негромко, потом сильнее. Кажется, с другой стороны скрипнула половица. И сразу другой звук, — скрип дверных петель за спиной.

Борис не успел повернуться назад, когда из двери напротив вывалился плотный дядька. Огромной, как лопата, ладонью зажал ему рот и ткнул под лопатку стволом пистолета. Кто-то с другой стороны двери повернул ключ в замке, Борис переступил порог, загорелась голая лампочка под потолком. Перед ним стоял незнакомый человек в куцем пиджаке и кепке шестиклинке, надвинутой на глаза. Борис успел бросить взгляд на комнату, оклеенную выцветшими зелеными с золотом обоями. Штор на окнах нет, стекла изнутри оклеены пожелтевшими газетами. В углу слева круглый стол, справа комод, покрытый белыми матерчатыми салфетками, на них выстроились в ряд семь белых фаянсовых слоников, пара блеклых фотографий и вазочка с бумажными цветами. Человек, стоявший сзади, толкнул Бориса в спину, к открытой двери в соседнюю комнату, придавая движению правильное направление. Борис переступил порог и остановился.

Комната небольшая, верхний свет не горит, у дальней стены на тумбочке лампа под зеленым стеклянным колпаком. У окна железная кровать, застеленная белым покрывалом, с хромированной спинкой и парой пуховых подушек. Пахнет скипидаром и сердечными каплями. Бориса подтолкнули к стене. Дядька, стоявший сзади, приказал опустить голову и поднять вверх руки. Тот, что в кепке, обшарил карманы, выудил паспорт, служебное удостоверение и бумажник. Борис стоял с поднятыми руками, в другой комнате зазвучали голоса, он прислушался, но не мог разобрать слов. Дядька, стоявший за спиной, убрал пистолет и громко чихнул. От него пахло чесноком и свежим луком. Тут открылась дверь, заскрипели половицы, загорелся верхний свет.

— Опусти руки, Боря, — сказал Корж. — Ну, повернись. Присядь вон на стул.

Из груди сам собой вышел вздох облегчения, Борис повернулся. Корж стоял посередине комнаты под лампой, руки он не протянул, но улыбнулся. Он был одет, словно молодой стиляга, — в джинсы, синюю нейлоновую куртку, под ней рубашка в мелкий цветочек. Он постарел и похудел, кожа сделалась серой, а глаза — тусклыми, как у дохлой рыбы. Корж сел на кровать, вытащил пачку "Кента" и зажигалку, хотел закурить, но передумал. Крупный мужчина отступил к порогу, другой человек, в куцем пиджаке и кепке шестиклинке, вышел и прикрыл дверь.

— А ты повзрослел, опер, — Корж обнажил в улыбке металлические зубы. — Последний раз, когда мы виделись, ты был еще зеленым… Да, время бежит быстро. Черт бы драл это время. Ну, хорошо, что у тебя за базар?

— Случайно узнал, что ты хочешь увидеться с Морозовым.

— С чего ты так решил?

— Я видел милицейские материалы на тебя. Один человек на предварительном следствии утверждал, будто ты взялся отсидеть срок за Морозова. Ты впрягся на четыре года, а Морозов тебя… Ты не хочешь ставить вопрос на понятия, устраивать воровской сход и на нем решать, как быть. Ты сам хочешь разобраться с Морозовым. Но найти его трудно. Вот я и подумал: может, помощь требуется?

— Я эту присказку и раньше слушал. Будто я за кого-то впрягся. Все не так было, опер. Не стал бы я окунаться на зону ни за какие деньги. Хоть за миллион. Понимаешь: оно того не стоит. Но ты прав. С Морозом мне надо поболтать. А он не хочет. Теперь скажи: в чем твой интерес?