Андрей Троицкий - Москва 1979

Гончар прошелся коридором, оказался в спальне. Он заглянул в ящики трильяжа. Обычная женская ерунда: полупустые склянки от духов и крема, не распечатанная колода карт, железная коробка из-под конфет с бумажным мусором: старыми квитанциями из ломбарда, стопкой облигаций государственного займа выпуска тысяча девятьсот сорок седьмого года, несколько писем от двоюродной сестры и старых фотографий.

Он сел на неубранную двуспальную кровать, осмотрел и прощупал матрас, перешел к трехстворчатому шкафу, румынскому с продольными и поперечными латунными полосами и запыленным зеркалом в полный рост. Глянул на свое отражение и подумал, что выглядит уставшим, серым, будто запылилось не это зеркало, а его лицо. Он открыл дверцу, выдвинул ящики, осмотрел содержимое. Тут он поднял голову и увидел на шкафу фотоувеличитель, Гончар придвинул ближе стул, залез на него. На этой штуковине не было пыли, кажется, увеличителем пользовались недавно. На шкафу слой пыли, а на фотоувеличителе нет.

Рядом глянцеватель, тоже тщательно протертый. Из бумаг известно, что Борис увлекался фотографией с юности, но занимается ли этим сейчас — ничего не сказано. Гончар сделал пометку в блокноте и перешел в другую комнату, — нечто среднее между гостиной и рабочим кабинетом, мебели много, но вся не новая, из разных гарнитуров, на полу круглый ковер, на стенах картины маслом, фотографии в рамочках под стеклом, две книжные полки.

Берем первую книгу, наугад, что это? Так… Сборник сочинений московских поэтов, библиотечка "Тебе в дорогу, романтик". Смотрим дальше. Другая книга нестандартного размера, твердый переплет, но на ней — ни названия, ни имени автора. Похожа на альбом, но не альбом. Гончар раскрыл книгу, так и есть самиздатовская литература: перепечатанные на тонкой бумаге антисоветские тексты Войновича, Гинсбурга, Синявского. Рядом перепечатка Солженицына, тоже сброшюрованная, прошитая, в твердом переплете, — "Раковый корпус". Одно название чего стоит, ясно, — раковый корпус — это Советский Союз, а его граждане безнадежно больные люди, которым назначено свыше умереть в муках. Вошел Лыков, он засиделся на кухне и жаждал новых впечатлений. Он тоже стал смотреть книги, присвистывая время от времени.

— Знал бы товарищ Шубин, что читает его дочка с зятем, — Лыков листал "Доктора Живаго" Пастернака, изданный в Париже в издательстве "Умка Пресс". — Господи, да он бы просто со стыда умер. Я вот одного не понимаю, товарищ майор, почему государство носится с этими инакомыслящими? Разъяснительные беседы, товарищеские суды по месту жительства… В итоге им за антисоветскую деятельность дают чисто символические сроки — год-другой ссылки или колонии-поселении. Иногда добавляют статью за педерастию, ну, чтобы срок побольше назначили. А они отсидят, снова вернутся. И все идет по новом кругу.

— А ты что предлагаешь?

— Можно вопрос решить быстро. Адреса мы все знаем. В одну ночь всех берем, в течении недели проводим заседания суда. Каждому — лет по десять. А по окончании срока — бессрочная ссылка без права жить в крупнейших городах СССР. Никаких диссидентов больше не будет в помине. А горстка евреев, что собралась Израиль, путь уезжает. Без них воздух чище.

— Не так все просто. Это большая политика, а не просто диссиденты. Ну, посадим их. А что скажут американцы? А вдруг они возьмут и объявят бойкот Олимпиады, к которой мы десять лет готовились. А вдруг перестанут продавать нам важные технологии и оборудование. И целые отрасли экономики встанут. Например, мы не сможем извлечь нефть из пластов глубокого залегания.

— И черт с ней, нефтью. Мы что, без нее прожить не можем?

Гончар приложил палец к губам и заговорил шепотом, чтобы не услышали криминалисты, копавшиеся на кухне.

— Без нефти проживем. Но как быть с родственниками, например, Юрия Владимировича Андропова?

— В смысле? — Лыков закрыл книгу и поставил на полку.

— Ты знаешь, что его ближайшие родственники — не самые благонадежные люди? И книжки вроде этих пачками читают. И не только читают, но помогают распространять антисоветскую литературу. Этих людей тоже осудить на десять лет, а потом в ссылку? Может, сразу расстрелять? Ах, дорогой товарищ Лыков, не все так просто. Диссиденты — это большая игра, большая политика. И если мы прихлопнем их одним махом, — ничего не выиграем. И многие наши товарищи без работы останутся. Нечего будет делать, если диссиденты по лагерям сидят.

Гончар засмеялся, достал с полки книгу и стал листать страницы. Лыков оставался серьезным.

— И все-таки не понимаю, зачем заниматься прослушкой, скрытым наблюдением, заводить осведомителей. Тратить деньги и время на диссидентов. А потом разрешать им выезд из СССР и слушать, как они тявкают по "Голосу Америки". И на "Немецкой волне" поливают нас грязью. Не понимаю…

— Может быть, тебе еще рано это понимать, — Гончар поставил книгу на полку и взял следующую. — Для самообразования советую прочитать то, что видишь здесь, в этой библиотеке. У нас для узкого круга читателей, имеющих соответствующий допуск, эти книжки издают. Да, да, мы сами издаем в своей советской типографии антисоветскую литературу. Ее можно брать в Спецхране и читать в свободное время. Я так перечитал почти всех диссидентов. И скажу тебе так: скучно это, пустая тягомотина. Одна веселая вещь попалась "Жизнь Ивана Чонкина", да, там много юмора. Но злобы на Россию столько, что весь этот юмор она уничтожила, сожрала. И ничего не осталось кроме злобы. Ладно… Слава Богу, мы с тобой не занимаемся мышиной возней с диссидентами. Мы делаем важную работу, а не в игрушки играем.

Закончив с книгами, Гончар сел на пол, открыл нижние дверцы серванта: стопки тарелок, столовые приборы. Он перебрался за письменный стол, стал один за другим выдвигать ящики. В нижнем высоком вместительном ящике лежали фотокамеры: видавший виды "Зоркий" и "Зенит — Е" в черном кожаном футляре. Гончар повертел в руках "Зоркий": камера с дефектом, защелка крышки болтается. "Зенит" почти новый, последняя модель с олимпийской символикой, выпущен, судя по маркировке около года назад, такую камеру пока что можно купить только в магазинах "Березка", да, хорошая вещь.

В комплекте светосильный объектив. А в железной коробке из-под импортных конфет три запечатанные коробочки. Судя по маркировке в них неиспользованная негативная пленка "Свема — 320". Теперь присвистнул Гончар. Он обернулся на Лыкова, стоявшего за спиной, снизу вверх посмотрел на него, улыбнулся, выставил вперед кулак и поднял большой палец. Затем наклонился, пошарил рукой в дальних углах ящика. Один мусор, проявленных пленок нет.

— Ну, что скажешь? — спросил Гончар.

— У Зотова опыт работы в милиции, — пожал плечами Лыков. — А он хранит пленку в письменном столе… Глупо. Наверное, ему в голову не приходило, что мы можем придти средь бела дня и… В милиции, где он работал, негласные обыски не практикуют.