Андрей Остальский - Синдром Л

— Как там мой одноклассник Валера поживает? — спросил я.

— При чем тут Валера? Я с ним не общаюсь с тех пор, как… Ну ты понимаешь… С тех пор у нас с ним все, кранты.

Что не помешало тебе взять у него мой номер, хотел я сказать, но не стал. Вместо этого спросил светским тоном:

— Как поживаешь, вообще? Как на работе?

— Да все у меня нормально… только по тебе скучаю… Скажи… ты… один?

— Ну, в общем… в общем, да…

— Что значит — в общем? Не хочешь общаться, так и скажи.

— Да нет, я хочу, хочу… Но понимаешь… работа у меня срочная и важная.

А что, подумал я. Не такое уж вранье. Пушкина читать — это вам не под мышкой щекотать. Не водку глотать. Не в преферанс резаться. Это интеллектуальная работа, хоть и приносящая наслаждение почти физическое.

— Работаешь? В двенадцать ночи? Ты же говорил, ты — инженер…

— Ну да, но инженеры разные бывают.

Сказал я это, а про себя думаю: вообще-то к инженерам-созидателям моя профессия точно никакого отношения не имеет. А к чему имеет? К охоте! Ловец человеков, вот кто я. Охотник на людей. Подслушивающий и подсматривающий. Нападающий из засады. Ставящий капканы. Ловушки. Выпрыгивающий из-за угла.

— Я, — говорю, — утром чертеж один должен сдать. Трубы одной.

— Трубы?

— Ну да. Большо-ой такой трубы. Секретной. Больше не могу тебе сказать ни слова. Не имею права.

— Ты шутишь…

— Какие уж тут шутки…

Нинка смешалась как-то. Помолчав, говорит неуверенно:

— А я хотела приехать… Помнишь, как мы… как здорово было…

Опять повисла пауза. А во мне началась борьба. Очень захотелось мне Нину Соколову. Закрыл глаза и представил себе… Даже в горле пересохло от мысленной картинки, как я с нее трусики стаскиваю, медленно так, растягивая удовольствие…. Возбуждаясь все сильнее… а там… О-о! А может, будь что будет? За квартирой, правда, вполне может быть наблюдение, учитывая особое задание… Наплевать! Или нет? Может, лучше не надо… Но я уже весь внутренне содрогался от предвкушения запретного плода, уже невыносимо стало, не выдержать… И я сказал:

— Приезжай…

И сам удивился, как хрипло прозвучал мой голос.

Утром я проснулся с таким ощущением, будто гири всю ночь к потолку подбрасывал. Все тело ломило, и мышцы постанывали. Открыл глаза. Вижу: на соседней подушке незнакомая голова. Копна женских каштановых волос. Молодых. То есть точно уж не жена. А кто? Ну, конечно же, Ниночка Соколова! Милая Ниночка, лапочка! Такая интересная девушка, у-у!! Что-то теплое шевельнулось во мне при этом имени.

На этот раз я все помнил прекрасно — вот что значит не пить. Во всех деталях замечательных. Главное, помнил, как меня всего обожгло внутри, когда я всю это красоту опять увидел. А уж когда прикоснулся, прижался к ней, такой жар пробрал, что чуть я позорным образом не кончил тут же, как подросток. Такая эрекция случилась — точно ничего подобного не было с самого отрочества. Я и не подозревал, какое у меня орудие — мощное и большое. Но я старался изо всех сил — сдерживался отчаянно. Как Он ни просился — в норку любимую скорее и за дело, за дело! Расчудеснейшее из всех дел… Но я не давал ему воли. Затеял Большую Игру. Нежно касался ее пальцами, а потом и губами. И, наконец, язык пустил в ход, везде побывал, везде отметился и везде был нежен и ласков. И при этом решителен и энергичен.

Причем, учтите, я не большой любитель этих дел. Но тут был случай исключительный. Ведь такое выдающееся произведение природы — все-таки требует выражения высокого почтения, особой, деликатной, заботливой нежности. Мало ли что я люблю или не люблю. Тут просто обязательства некие возникают. Почти сакральные. И я выказывал свое восхищение красотой, трудился не покладая ни рук, ни языка. Тяжко трудился. Мне очень важно было, чтобы она достигла той же степени вожделения, что и я. В конце концов довел я Ниночку до ручки — она повернулась ко мне мокрым, безумным, издерганным лицом, шарила по мне невидящими пустыми глазами, и, наконец, видно, утратив контроль, закричала во весь голос. Завыла по бабьи. Тут и великий русский глагол пошел в ход, который я лично никогда всуе не употребляю. Уважать все же надо такое таинство… Но смысл того, что она выкрикивала, как в бреду, был однозначен, она умоляла, нет, требовала, чтобы я, тут же, без секунды промедления, соединился с ней, пронзил ее насквозь своим Могучим, сделал бы нас единым целым… Осуществил то самое великое действо, описываемое великим матерным глаголом… «Вы… вы…» Я пытался запечатать ей рот поцелуем, но куда там…. «Скорей, скорей!» — кричала. Жадно искала Его руками, нашла и с длинным ликующим воплем ввела Куда Надо. «Сильней, сильней!» — понукала, извиваясь, сворачиваясь и разворачиваясь, выгибаясь фантастически всем своим прекрасным, гибким, горячим, блестящим от пота телом… «Ох, соседи услышат», — промелькнула мысль. А вслед за тем подумал беспечно: «Ну и черт с ними…»

И забыл про соседей, выкинул их из головы. А зря.

Ближе к утру Нина сдалась. Тело ее вытянулось, опало, как сухой лист. Она лежала, смотрела на меня из-под полуопущенных век опустошенными глазами. Прошептала: «Все, не могу больше… а то смерть моя придет». Улыбнулась мне жалко-просительно, и видно было, что даже это слабенькое движение мышц лица дается ей с трудом. Сделала усилие, подняла руку, погладила меня по щеке, но только прикоснулась пальцами. И заснула. Так глубоко, что я забеспокоился: все ли в порядке? Да жива ли? Даже зеркальце ко рту подкладывал, но оно тут же исправно запотело. Успокоившись, прошлепал на кухню, посидел, посмотрел в окно. Наслаждался приятным ощущением, когда ни одной мысли в голове нет. И никакого страха и никакого напряжения, никаких мучительных амбиций.

Вернулся в Постель Измены. На долю секунды подумал о жене, о том, испытываю ли стыд или неловкость? Это было для меня новое ощущение, и оно меня слегка удивило. Но я тут же прогнал его, загнал глубоко во внутренности, в селезенку, кажется. Эмоциональных следов на поверхности не осталось, и я замечательно, безмятежно провалился в глубокий сон без сновидений.

Проснувшись, смотрел на Ниночку, вспоминал то, что было ночью, представлял, что могу увидеть, приподняв одеяло, и сладкая оторопь поднималась откуда-то из глубин моего организма, а может, и души. De Profundis — всплыло откуда-то из подсознательной памяти. Из тех же тайников пришло знание: это Оскар Уайльд. «Почитать надо бы», — подумал.

И в этот момент поймал на себе взгляд проснувшейся Нины.

Какой же это был взгляд! Полный до краев — да нет, что там! — с переливающейся через все края нежностью. Мне вдруг стало стыдно от этого взгляда, я даже покраснел, кажется, но она, к счастью, не заметила этого. Она встала на колени, и я, точно повинуясь непроизнесенной команде, тоже поднялся навстречу ей. Она прижалась, прошептала жарко в ухо: