Андрей Остальский - Синдром Л

Звонок тренькал все более требовательно, все более нетерпеливо. Я подошла к двери с некоторой опаской. Заглянула в глазок. О, какое облегчение! Это всего лишь Нинка! Я чуть не забыла, что она в тот вечер опять напросилась ко мне в гости.

А я-то, между прочим, полагала, что больше никогда ее в жизни не увижу. Думала: ну вот, теперь уж все! Сказанного и сделанного не вернуть. Она черную обиду затаила, и я никогда не прощу ее за то, что ей наговорила. За свою же болтливость. Но это ведь обычное дело: людям труднее всего прощать другим свои собственные глупости или мерзости, а тем более откровенность. Так странно мы устроены.

В общем, я сильно удивилась, когда она позвонила по телефону как ни в чем не бывало и говорит радостно так:

— Ну ладно, подруга… Не сердись на меня, и я не буду… Давай не будем дуться…

Я немного растерялась, особенно тон ее меня поразил: с чего вдруг радость такая? Или это игра, чтобы меня как-то уесть? Я никак не могла понять, что происходит, а потому буркнула что-то типа: угу. Чтобы просто не молчать. Как хочешь, так и понимай.

И потом ушам своим не поверила: она в гости просится!

Я не знала, как реагировать. Конечно, первый порыв был — послать на малое количество букв. Сказать: знаешь, что, дорогая, хватит! Надоела ты мне хуже горькой редьки! И я тебе — наверно, не меньше. Так зачем же мучить друг друга? Давай хоть передохнем маленечко…

Но пока я искала формулировку, она мурлыкала что-то такое дружелюбное в трубку. Типа: обе мы хороши… чего обижаться? Что поделаешь, раз мы друг у друга такие?

И доконала меня вот чем. Вдруг говорит:

— Ты знаешь, со мной кое-что случилось… Кое-что произошло… невероятное… в общем, я так счастлива… Не знаю даже, как выразить это словами. Никогда ничего подобного в жизни не испытывала…

В общем, поразила меня. Что же это такое могло случиться в ее многоопытной жизни, чтобы моя развратная, циничная, все на свете испытавшая Нинка так одурела? Чтобы такой счастливый бред несла? Вернее: кто это, кто в ее жизни случился? Ведь только недавно снисходительно читала мне лекции про девичью влюбленность и ее последствия. Но я удержалась — хоть и с трудом. Так уж и быть, не стала ей напоминать.

Любопытство — великая сила. Впрочем, готова спорить: нет такой женщины, которую такой крутой поворот в жизни ближайшей подруги не взволновал бы. Ради такого все забыть и простить можно, ну на некоторое время хотя бы. Из любой апатии выйдешь. Со смертного одра встанешь.

— Кто же он? — спрашиваю. — Я его знаю?

— Нет, — заливается она беззаботным смехом. — Не знаешь, не знаешь!

И вот теперь — пожалуйте, явилась, не запылилась. Одна, интересно, или с невероятным своим хахалем?

Посмотрела еще раз в глазок: похоже, что хахаль имеет место быть. Разглядела я вроде бы кусок плеча в кожаной куртке, что ли. Любопы-ытно!

Открыла, Нинка сразу ввалилась, даже не заметила, как меня грудью оттолкнула. В таком была маниакале. Сразу заверещала:

— Что не открываешь? Мы уж думали, тебя дома нет! Чуть было не развернулись и не ушли! Правда, Саша? Вот: это — Саша. Я ведь правильно делаю — представляю сначала мужчину — женщине, тем более, что она — хозяйка дома? А не наоборот? Невзирая на возраст, правильно?

— Правильно, правильно, — сказала я.

— Все правильно, — сказал Саша.

— А теперь в обратную сторону, да? Теперь вот говорю: Саша, познакомься, это моя подруга Саша! Ха-ха, я так и думала, что смешно получится, ведь вы оба — Саши! Ну что вы, в самом деле, стоите, как истуканы! Говорите, что полагается! «Очень приятно» или что там еще говорят, когда знакомятся?

— Очень приятно, — сказала я.

— Очень приятно, — сказал Саша.

— Может, ты все-таки пригласишь нас в квартиру зайти? Или так и будем стоять в прихожей до второго пришествия? Что вообще с тобой такое, Сашка? Заторможенная какая-то… И ты, Санёк, тоже на себя не похож…

Нина теперь была слегка раздражена. Не понравилось ей, как я ее встретила.

— Простите, — пробормотала я и жестом показала: проходите в гостиную.

Пошли степенно, гуськом. Расселись вокруг журнального столика. Нина опять вернулась в приподнятое расположение духа и принялась болтать безостановочно. Бывают у нее такие приступы недержания речи. Когда она остановиться не может. Маньячит. Перескакивает с темы на тему, с предмета на предмет. В такие моменты ей собеседники не нужны: она сама все за всех скажет.

Вот это был как раз тот случай. Пяти минут не прошло, а Нина уже рассказала нам про то, что в ее ближайшем универмаге происходит, какой фильм вчера по телику показывали и почему исполнительница главной роли напомнила ей ее украинскую тетку. «Но только зря она этот зеленый наряд напялила». И много чего другого. И каждые несколько секунд бросала на своего кавалера умильные взгляды. Пошлость просто какая-то.

— Я пойду чайник поставлю, — сказала я.

Выбежала в кухню, стала воду из крана наливать… Но не могла сконцентрироваться на этом занятии, руки дрожали. Залила полкухни водой, но в итоге кое-как все же справилась, поставила чайник на огонь, нашла тряпку, пол протерла. Не то чтобы досуха, но почти. Уселась. Руками голову обхватила и раскачиваюсь на табуретке. Что делать, что делать? Думала, думала — и надумала. Стала искать бумагу, нашла в конце концов какую-то салфетку мятую, оторвала от нее кусочек, разгладила, как могла… Но ни карандаша, ни ручки, как назло, не находилось. Да откуда им взяться на кухне-то… Вдруг меня осенило. Я взяла самый острый нож, какой у нас был, прокалила его тщательно на огне. Безымянный палец на левой руке окунула в водку, а потом решительно саданула по нему лезвием. Перестаралась — кровь алая-алая потекла сильной струей. Я подставила под нее розетку для варенья, заточила спичку, и, окуная в кровь, кое-как накорябала на обрывке бумаги вопрос: «У тебя с ней — серьезно?»

После чего ринулась назад, в гостиную с криком: «Ой, Нинка, помоги, я палец сильно порезала!»

— Ну, мать, ты даешь… Вечно с тобой тридцать три несчастья, — проворчала Нинка, — что ты резала-то там, лимон, что ли?.. Дался он тебе…

Но — делать нечего — неохотно, правда, но встала Нинка и принялась медицинскую помощь оказывать.

— Перекись в этом доме есть? А чем рану перевязать? — спросила она озабоченно.

— В ванной, в ванной, кажется, есть… Там и бинт, и пластырь английский.

— Ого, английский! — поразилась Нинка и отправилась в ванную. Я же быстро положила на стол перед гостем сложенную вдвое кровавую записку. Он тут же раскрыл ее, прочитал. Посмотрел на свет, видимо, использованная разновидность чернил его сильно поразила. Потом взглянул — впервые — мне прямо в глаза и медленно покачал головой: нет, не всерьез… И для верности еще и озвучил: