Роберт Ладлэм - Ультиматум Борна

— Почему вы используете слово «противник»? — спросил Джейсон. — В нем чувствуется дух спортивного состязания, словно это какое-то соревнование. Разве он не был врагом?

Крупкин холодно взглянул на Борна.

— Разумеется, он был моим врагом, мистер Борн... Должен заметить, что он и сейчас мой враг. Прошу вас не принимать мою сентиментальность за нечто иное... Человеческие слабости могут мешать вере, но они не преуменьшают ее. У меня нет того преимущества, которым располагаешь в католической исповедальне: искупаешь грех покаянием и можешь грешить дальше, несмотря на веру. Я по-настоящему верю... Моих дедов и бабок вешали — вешали, сэр, — за то, что они воровали цыплят из поместья Романовых. Немногие из моих предков могли ходить s начальную школу, не говоря уже о том, чтобы получить настоящее образование. Величайшая революция, задуманная Карлом Марксом и осуществленная Владимиром Лениным, положила начало новой жизни. Были сделаны тысячи и тысячи ошибок — многие из них неоправданны, многие жестоки... Я сам — живое свидетельство и ошибок и оправдания.

— Не уверен, что я понимаю.

— Потому что вы, хилые интеллектуалы, никогда не понимали того, что для нас яснее ясного. В «Капитале» Маркса, мистер Борн, на пути к справедливому обществу выделены экономические и политические стадии, но ничего не сказано о том, какой должна быть в нем форма правления. Только этого в нем нет.

— Я не специалист в этой области.

— Не только вы... да это вам и ни к чему. Через сотню лет вы можете стать социалистами, а мы, если повезет, будем капиталистами, да?

— Скажите мне кое-что, — попросил Джейсон, услышав, как Кон-клин закрывает водопроводный кран. — Могли бы вы убить Алекса, Алексея?

— Точно так же, как и он меня, — с чувством глубокого сожаления, — если бы этого требовали обстоятельства. Мы ведь профессионалы...

— Я не понимаю ни его, ни вас.

— Не стоит и пытаться, мистер Борн, вы еще им не стали... Приближаетесь, но пока не стали.

— Будьте добры, объясните, что вы имеете в виду?

— Ты на переломе, Джейсон... Могу я называть тебя Джейсоном?

— Пожалуйста.

— Тебе сейчас пятьдесят или около того, так?

— Правильно. Через несколько месяцев мне стукнет пятьдесят один. И что из того?

— А нам с Алексеем уже за шестьдесят... Чувствуешь разницу?

— Как же я могу?

— Тогда позволь, я объясню тебе. Ты все еще видишь себя молодым человеком, способным на поступки, которые тебе представляются несложными, — ведь ты совершал их недавно, — и во многом ты прав. Ты управляешь своей волей и все еще хозяин собственного тела. И вдруг, несмотря на то, что тело твое крепко, а воля сильна, мозг начинает отказываться отдавать команды как голове, так и телу. Попросту говоря, мы начинаем чувствовать себя менее сильными. Что же, нас обвинять или поздравлять за то, что мы выжили?

— Мне показалось, что ты сейчас сказал, что не смог бы убить Алекса.

— И не рассчитывай на это, Джейсон Борн, или Дэвид, как там тебя.

В комнату, хромая сильнее, чем обычно, и морщась от боли, вошел Конклин.

— Я готов, — сказал он.

— Ты что, опять плохо пристегнул протез? — спросил Джейсон. — Хочешь, я помогу...

— Не надо, — раздраженно перебил его Алекс. — Надо быть акробатом, чтобы эта чертова штуковина все время сидела как надо.

Борн мысленно приказал себе забыть о любых попытках помощи Конклину в регулировке протеза. Крупкин посмотрел на Алекса со странной смесью печали и любопытства во взгляде и быстро сказал:

— Машина ждет нас на площади Свердлова — там она меньше бросается в глаза. Я попрошу швейцара подогнать ее.

— Спасибо, — поблагодарил Конклин.

Богато обставленные апартаменты на Садовом кольце находились в старинном каменном доме, который, так же как и «Метрополь», отражал архитектурные изыски бывшей Российской империи. Квартиры главным образом использовались — и заполнялись «жучками» — для размещения высокопоставленных персон: горничные, швейцары и консьержи регулярно опрашивались комитетчиками, если напрямую не были штатными сотрудниками. Стены были обиты красным бархатом, массивная мебель напоминала о старом режиме. Однако справа от гигантского камина выделялся предмет, словно появившийся из ночного кошмара декоратора: огромный черный телевизор в комплекте со специальной видеоприставкой, для которой годились все мыслимые типы кассет.

Еще одним диссонансом в интерьере квартиры, а также, без сомнения, оскорблением памяти утонченных Романовых был крепко сложенный мужчина в помятой форме, на которой виднелись многочисленные пятна — свидетельства недавнего пиршества. У него было круглое лицо с резкими чертами, коротко подстриженные седоватые волосы, а пожелтевшие зубы и отсутствие одного из них свидетельствовали об отвращении к дантистам. Короче, он походил на крестьянина, а острый взгляд его чуть прищуренных глаз выдавал крестьянский ум. Это был комиссар номер один, как его называл Крупкин.

— Я плохо говорю по-английски, — сообщил военный, приветствуя своих гостей, — но понять меня можно. Кроме того, я не представлюсь вам и не назову своего звания. Я буду для вас «полковником». Согласны? Это ниже моего настоящего звания, но все американцы считают, что в Комитете работают только полковники... Так ведь?

— Я говорю по-русски, — сказал Алекс. — Можете говорить по-русски, а я буду переводить.

— Ха! — усмехнулся «полковник». — Выходит, Крупкину вас не обмануть, а?

— Вряд ли.

— Хорошо. Он очень быстро говорит по-русски, да? Как пулемет...

— По-французски точно так же, товарищ полковник.

— Может, мы перейдем к текущим делам, товарищ полковник? — встрял Крупкин. — Наш сотрудник на площади Дзержинского сказал, что мы должны прибыть немедленно.

— Да! Немедленно. — «Полковник» подошел к телевизору, взял пульт дистанционного управления и обернулся. — Буду говорить по-английски, попрактикуюсь немного... Давайте посмотрим эту кассету. Материал отснят кадрами Крупкина, которые следили за людьми, говорящими по-французски.

— Людьми, которые могут быть связаны с Шакалом, — уточнил Крупкин.

— Давайте смотреть! — настаивал «полковник», нажимая на кнопку пульта.

Экран телевизора ожил, и на нем появились смутные и обрывочные кадры. Большей частью съемка проводилась видеокамерой из окна машины. Разные люди ходили по улицам, садились в служебные машины, которые возили их по городу и — в нескольких случаях — по проселочным дорогам. Их лица увеличивались при встречах с другими мужчинами и женщинами. Несколько раз съемка проводилась в помещениях: кадры были темными и неясными — камере не хватало света.

— Вот эта дама — дорогая проститутка! — засмеялся «полковник», когда на экране появился мужчина старше шестидесяти, эскортирующий к лифту женщину значительно моложе его. — Это — мотель «Солнечный» на Варшавском шоссе. Я лично проверю расписки генерала и получу себе преданного союзника, понятно?