Роберт Ладлэм - Ультиматум Борна

Из темноты, откуда-то с территории соседнего владения, хлопнул винтовочный выстрел. Армбрустер взмахнул руками, словно стараясь найти точку опоры в том хаосе, который внезапно воцарился в его теле. Но было уже поздно. Председатель Федеральной торговой комиссии покатился вниз по каменным ступенькам. На тротуар шлепнулось уже мертвое тело.

Борн переоделся в недавно купленные брюки, темную рубашку с короткими рукавами и летнюю спортивную куртку цвета хаки. Рассовав по карманам деньги, пистолет и все документы — как настоящие, так и фальшивые, — он вышел из отеля «Пон-Рояль». Перед этим он положил подушки под одеяло и повесил на видном месте одежду, в которой прибыл в отель. Неторопливо пройдя мимо регистрационной стойки, он вышел на улицу Монталамбер, сразу бросился к телефону-автомату и набрал номер домашнего телефона Бернардина.

— Говорит Симон, — сказал он.

— Я ждал, — ответил француз, — точнее, надеялся. Я только что говорил с Алексом и договорился, что он не будет спрашивать, где вы находитесь: нельзя выболтать то, чего не знаешь. И все же на вашем месте я бы сменил гостиницу, по крайней мере на эту ночь. Вас могли засечь в аэропорту.

— А как же вы?

— Я собираюсь лечь на дно, превратиться в canard.

— В утку?

— Да, в утку, сидящую на гнезде. Второе бюро наблюдает за моей квартирой. Возможно, меня навестят, это было бы неплохо, n'est-ce pas? [68]

— Вы не сообщали начальству...

— О вас? — перебил Бернардин. — Конечно нет, мсье, ведь я вас не знаю. Второе бюро считает, что я получил угрожающий телефонный звонок от старого противника — известного психопата. Честно говоря, еще много лет назад я постарался загнать его в наши заморские департаменты, но досье его никогда не закрывал...

— Вы уверены, что наш разговор не прослушивается?

— Я уже говорил вам, что это уникальный номер.

— Да, припоминаю.

— Разговор по нему невозможно подслушать, и даже при помехах он продолжает работать... Вам нужна пауза, перерыв, мсье. Без этого вы никому не поможете, даже себе. Найдите берлогу, где можно залечь. В этом я бессилен.

— "Пауза в борьбе — это оружие", — повторил Борн формулу, которая, как ему казалось, была полна глубинного смысла и помогала выжить в мире, где царили ненависть и несправедливость.

— Простите, вы о чем?

— Ни о чем. Я найду себе убежище, а утром вам позвоню.

— Тогда до завтра. Bonne chance, mon ami [69]. Нам обоим.

Борн нашел прибежище в «Авенире» — недорогом отеле на улице Гей-Люссака. Зарегистрировавшись под вымышленным именем, которое тут же вылетело у него из головы, он поднялся по лестнице в свою комнату, разделся и бросился на кровать. «Пауза в борьбе — это оружие», — сказал он сам себе. По потолку скользили отблески огней ночного Парижа. Периоды пассивного ожидания бывали и раньше: в горной пещере или на рисовых плантациях дельты Меконга — неважно где. Это было оружие, имевшее более важное значение, чем огневая мощь. Этот урок вдолбил в его голову д'Анжу — человек, отдавший в лесах под Пекином свою жизнь за Джейсона Борна.

Такие паузы — это настоящее оружие, подумал он, дотрагиваясь до повязки на шее, но уже почти не чувствуя боли, и погрузился в сон.

Пробуждение от сна было плавным. До его слуха доносился уличный шум. Металлический звук клаксонов напоминал рассерженное карканье среди беспорядочного — то совершенно невыносимого, то резко стихавшего — завывания двигателей. Так начиналось обычное утро на узких парижских улочках. Держа голову прямо, Борн сел на кровати, оказавшейся для него коротковатой, и взглянул на часы. Он удивился, даже усомнился, перевел ли он часы на парижское время. Разумеется, перевел. Было 10.07. Он спал почти одиннадцать часов, что подтверждалось урчанием в животе. Сумасшедшая усталость сменилась теперь страшным голодом.

Но с завтраком придется подождать — есть дела поважнее: во-первых, надо связаться с Бернардином, во-вторых, выяснить обстановку в отеле «Пон-Рояль». Он встал и тут же почувствовал, как немеют ноги и руки. Хорошо бы принять горячий душ (которого, разумеется, нет в «Авенире»), и сделать легкую зарядку, чтобы привести себя в порядок (в подобных процедурах не было необходимости еще несколько лет назад). Он вытащил из бумажника визитную карточку, подошел к телефону и набрал номер Бернардина.

— Боюсь, что le canard никто не навещал, — сообщил ветеран Второго бюро. — Даже намека нет на охотника, что в данных обстоятельствах, по-моему, весьма неплохо.

— Не будем обольщаться, пока не найдем Панова, если суждено его найти. Будь они прокляты!

— Ничего не поделаешь... Это — самый жестокий аспект нашей работы.

— Черт побери, я не могу проститься с Мо этим выражением: «Ничего не поделаешь!»

— Это от вас и не требуется. Я просто констатировал положение дел. Никто не сомневается, что вы искренни в своих чувствах, но, к сожалению, они не могут изменить реальность. Простите, я не хотел вас задеть.

— А я не собираюсь раскисать. Дело в том, что Панов — совершенно необыкновенный человек...

— Понимаю... Какие у вас планы? Нужна ли вам моя помощь?

— Пока не знаю, — ответил Борн. — Сначала заберу машину на бульваре Капуцинов, а через час-два, возможно, что-то прояснится. Вы будете дома или на службе?

— Я буду дома ждать вашего звонка. В данных обстоятельствах я бы предпочел, чтобы вы не звонили мне на службу.

— Весьма неожиданное заявление.

— Я знаю далеко не всех во Втором бюро, и осторожность в моем возрасте не только лучшая часть доблести, но часто даже заменяет ее. Кроме того, если внезапно отозвать охрану... поползут слухи, что я впал в маразм. Поговорим об этом позже, друг мой.

Джейсон положил трубку, борясь с искушением позвонить в «Пон-Рояль», но сдерживал себя, потому что знал: Париж — город неболтливых людей, и гостиничные служащие терпеть не могут давать информацию по телефону, тем более лицам, которых они не знают. Он оделся, спустился вниз, оплатил по счету, вышел на улицу Гей-Люссака и подозвал такси. Через восемь минут Борн уже был в холле отеля «Пон-Рояль» и сразу же обратился к консьержу.

— Je m'appelle Monsieur Simon [70], — сказал он, беря ключ от номера. — Прошлой ночью я встретил старую знакомую, — продолжил он на безукоризненном французском, — и остался у нее. Скажите, меня никто не спрашивал? — Борн вытащил несколько купюр, всем своим видом показывая, что щедро заплатит за конфиденциальность. — А может, кто-то разыскивал похожего на меня человека? — спросил он.

— Merci bien, monsieur... [71] Я все понимаю. Я справлюсь у ночного консьержа, но я уверен, что он наверняка оставил бы мне записку, если бы кто-нибудь спрашивал о вас.

— Почему вы уверены в этом?

— Потому что он оставил мне записку с просьбой поговорить с вами. Я начал названивать вам в номер с семи утра, как только заступил на дежурство.