Роберт Ладлэм - Предупреждение Эмблера

— Я так рада встрече с вами, Эштон, — с теплой улыбкой сказала Уитфилд. — Мы живем, как говорили китайцы, в интересные времена.

Эштон Палмер тоже улыбнулся. Его посеребренные волосы изрядно поредели с тех пор, когда Уитфилд была его студенткой, лоб как будто стал еще выше, чуть прищуренные глаза лучились интеллектом. В нем ощущалось что-то вневременное, что-то выходящее за пределы обыденности. За свою карьеру Эллен Уитфилд встречала немало тех, кто претендовал на место в истории, но всегда считала, что только Эштон Палмер, во многих отношениях истинный провидец, достоин подлинного величия. Как ей повезло, она понимала еще тогда, когда встретилась с ним в свои двадцать с небольшим.

— Пока все идет точно так, как вы и предрекали. — Глаза ее блеснули. — Нет, лучше сказать, как вы и предвидели. — Она повернулась к большому венецианскому зеркалу. Проникающий через освинцованное стекло жидкий свет французской зимы подчеркивал ее высокие скулы и сильные, выразительные черты. Аккуратно разделенные пробором каштановые волосы были тщательно завиты; для визита Эллен Уитфилд выбрала светло-вишневый костюм, из украшений — нитку жемчуга. Мягкие тени выявляли голубизну глаз. — Удачное место.

— Центр политических исследований собирается провести здесь конференцию. «Валютные регуляции: Восток — Запад». Как вы объяснили свою поездку?

— Конференция в нашем плане мероприятий, так что не беспокойтесь.

— Мы не должны забывать о мерах предосторожности.

— Понимаю. — Заместитель госсекретаря села за позолоченный столик. Профессор присоединился к ней.

— Помню вашу первую лекцию, — глядя в окно, заговорила она. — Я была студенткой колледжа Рэдклифф, а вы вели обзорный курс по «глобальному господству» в театре Сандерса. Вы написали на доске три немецких слова: Machtpolitik, Geopolitik и Realpolitik. Кто-то из задних рядов крикнул: «Мы что, будем говорить на немецком?» — и вы ответили, нет, не будем, но есть язык, который нам придется выучить, и что лишь немногие научатся говорить на нем достаточно бегло, — это язык политики.

Палмер кивнул.

— Я считал своим долгом предупредить вас.

— Верно. Вы сказали, что у большинства из нас просто нет необходимых способностей. Что только некоторые освоят этот язык на высшем уровне, тогда как остальные собьются на вялые клише исторической ничтожности, приняв точку провинциального олдермена. Я не ошиблась? Вы нас не жалели.

— Вы и тогда отличались ментальной выносливостью. Это дано не многим.

— Помню, говоря о Чингисхане, вы сказали, что он, выражаясь современным языком, был ярым сторонником либерализации торговли и свободы религии, потому что именно с этих позиций управлял империей.

— Именно потому он был так опасен. — Профессор провел ладонью по украшавшей столик инкрустации.

— Да. Потом вы показали нам карту империи Чингисхана в ее границах 1241 года, когда его сын и наследник, Огадай, взяв Киев, разгромив германскую армию на востоке и пройдя через Венгрию, подошел к воротам Вены. Орда остановилась там. Монгольская империя почти полностью совпала с границами Восточного блока. Нас это ошеломило. Вы показали нам две территории — Монгольской и Советской империй — от Северной Кореи и Китая до Восточной Европы. «Подошва истории» — так вы это назвали. И то, что монголы остановились у ворот Вены, было чистой случайностью.

— Чистой случайностью, — повторил Палмер. — Огадай умер, и армия решила вернуться, чтобы помочь в избрании преемника.

— Вы показали нам, что великие империи строятся по единой модели. В шестнадцатом веке во главе Оттоманской империи стоял величайший из султанов, Сулейман Великолепный, человек, приверженный базовым принципам справедливости, равенства перед законом и свободной торговли. Вы доказывали, что восточные империи всегда представляли особую угрозу для Запада, когда шли по пути внутренней либерализации.

— Очень многие оказались не способны разобрать письмена на стенах. Особенно когда это китайские письмена.

— И еще вы объясняли тем полусонным мальчишкам, что на протяжении последних столетий Китай, Срединное Царство, никогда не угрожал западной гегемонии, хотя, в принципе, мог быть его величайшим противником. Председатель Мао оказался на деле бумажным тигром. Чем тоталитарнее режим в Китае, тем более он осторожен, тем менее агрессивен вовне. Сильный материал. И подан он был сильно. Кто поумнее, те уже больше не спали. Помню, у меня самой мурашки побежали по спине, когда я поняла, что за этим стоит.

— И тем не менее кое-что не меняется. Ваши коллеги в Государственном департаменте до сих пор отказываются признавать очевидное: что Китай, восприняв западные методы управления, превратился в серьезную угрозу, как экономическую, так и военную. У китайского Председателя приятное лицо, и оно мешает нашим правителям видеть реальность: что он, как никто другой, способен разбудить спящего дракона. — Профессор взглянул на часы, тонкий, элегантный шедевр «Филип Патэ». Уитфилд заметила, что они показывают не только парижское, но также пекинское и восточное поясное время.

— Даже в те годы, когда я была студенткой, вы понимали то, чего не понимал никто другой. Семинар по международным отношениям на первом курсе... я словно прозрела.

— Да, ко мне записалось пятьдесят человек, но я принял только двенадцать.

— Я, наверно, даже не была самой умной.

— Нет, не были, — согласился он. — Но вы были самой... способной.

Эллен Уитфилд вспомнила первый день семинара. Профессор Палмер говорил о том, каким представлялся мир британскому премьер-министру Бенджамину Дизраэли в конце девятнадцатого века. Дизраэли считал Британскую империю несокрушимой силой, а ее военно-морской флот основой наступающего Pax Britannica. Наступающий век должен был стать веком английского господства. Но прошло всего лишь несколько десятилетий, и Англия опустилась в разряд второстепенных держав. Профессор Палмер сравнивал произошедшую на глазах одного поколения трансформацию с превращением Римской империи в Италию.

Двадцатый век стал веком Америки. Ее промышленное и экономическое превосходство после Второй мировой войны не вызывало сомнений и никем не оспаривалось, а созданный через размещение военных баз сложный механизм военного влияния позволял держать под контролем самые удаленные уголки земного шара. Но, предупредил Палмер, было бы ошибкой полагать, что и следующее столетие по праву принадлежит Америке. В действительности, указал он, если Срединное Царство пробудится от спячки и поднимется в полный рост, двадцать первый век останется за ним; центр глобального превосходства может сместиться на восток. А инструментом укрепления Китая и ускорения его возвышения может стать именно политика «конструктивного сотрудничества».