Борис Акунин - Шпионский роман

Откуда-то сверху женский голос позвал:

— Сорина! Ты где? Начинаем!

— Мне на операцию, — встрепенулась Надя. — Опаздывать нельзя. Прощай, Георгий.

Это слово тоже было книжное. В жизни люди говорят: «пока», «до свидания» или «ну, бывай». От «прощай, Георгий» у Егора в груди похолодело.

— Навсегда? — употребил он еще одно страшное слово.

Теперь содрогнулась и Надя.

— Нет, не навсегда! Когда-нибудь ты ко мне вернешься, я знаю! Только не было бы поздно.

— Что, заведешь себе другого?

— Нет. Просто боюсь, что не узнаю тебя… А другого у меня никогда не будет. Я же сказала: ты мой первый и последний.

Сверху снова крикнули, уже сердито:

— Сорина! Доктор ждет!

— Иду! — отозвалась Надежда и убежала, смахивая с лица слезы.

Ровно в двадцать два ноль ноль Егор вернулся на Лубянку скорбный и с красными глазами, будто с похорон.

На столе, под салфеткой со штампом «Спецбуфет», стояла тарелка с бутербродами — наверняка шеф перед уходом распорядился. Хотя Дорин ничего не ел почти двое суток, а из-под салфетки сочился чудесный копченый запах, ни сил, ни желания принимать пищу не было.

Едва дойдя до дивана, Егор рухнул.

Мыслей в голове не было. Чувств тоже.

Все ресурсы организма — и физические, и психологические, и нравственные — были выведены в ноль. Топливные баки опустели до самого донышка.

Невероятно длинный день, начавшийся целую вечность назад в темном и тесном подвале, подошел к концу.

— 22 июня, через девять дней, — сказал Егор вслух, чтобы заставить себя думать про войну.

Только чего про нее было думать? Начнется — будем воевать. Когда человек на свете один, воевать легко.

Он повернулся на правый бок, сложил ладони под щекой (какое это было наслаждение после четырех недель сна врастяжку!) и уснул.

И привиделся лейтенанту Дорину сон. Будто трясет его кто-то за плечо, он просыпается и видит над собой железного Наркома. Вид у великого человека грозный и даже божественный: лицо искажено яростью, глаза мечут молнии, а редкие волосы на темени окружены ослепительным нимбом.

— Где он?! — закричал громовержец. — Где Октябрьский? Дома нет, на даче нет, нигде нет! Отвечай!

Схватил спящего Егора за шиворот, затряс. От тряски Дорин заморгал и увидел, что никакой это не сон. Над диваном склонился сам Нарком, лицо у него неестественно белое, а волосы подсвечены ярким солнцем — за окнами кабинета вовсю сияло утро.

Лейтенант вскочил, как ошпаренный, пытаясь заправить в галифе выбившуюся рубашку.

— Лей… До… — залепетал он, помня о том, что прежде всего нужно представиться. — Дежу…

— Плевать мне, кто ты! — застонал Нарком, и столько в этом звуке было страдания, что Егор испугался еще больше, чем в первый миг. — Октябрьский где?

У Дорина наконец-то включилась голова: Сам прочитал записку, прослушал магнитную запись, теперь хочет срочно видеть шефа.

Стоп. Ну, узнал Нарком, какого именно числа нападут немцы. Ну, не терпится ему узнать у шефа подробности. А чего так кричать-то? Зачем за ворот трясти?

И совершил лейтенант страшное должностное преступление — соврал Зампреду Совнаркома, генеральному комиссару госбезопасности:

— Не знаю. Товарищ старший майор собирался к вам, как только вы вернетесь из поездки. Наверно, скоро появится.

А сам покосился на стенные часы. Двенадцатый час. Ничего себе поспал. С Октябрьским-то понятно — ждет звонка от Егора, радуется жизни, пока есть такая возможность.

Позвонить ему, конечно, надо. Но сначала неплохо бы выяснить, из-за чего разъярился Нарком.

Что с меня, мелкой, сошки, взять, подумал Дорин и, вытянувшись в струнку, отрапортовал:

— Я — лейтенант Дорин, сотрудник спецгруппы «Затея». Вчера весь день состоял при товарище Октябрьском, участвовал в операции по задержанию агента Вассера и в допросе. Готов отвечать на любые вопросы, пока не нашелся товарищ старший майор.

Нарком нацепил нанос свалившееся пенсне, прищурился. Глаза у него были большие, красивого темно-карего оттенка.

— Дурак ты, лейтенант Дорин, — уже не гневно, а печально сказал генеральный комиссар. — Начальник твой сам по себе не найдется. Его искать нужно.

— Виноват, не понял! — еще громче рявкнул Егор. Дурак так дурак — спросу меньше. Да и потом, он в самом деле не понял. Как это «не найдется»?

— Сбежал Октябрьский. Сделал свое черное дело и сбежал, — тихо-тихо проговорил Нарком. Подбородок у него дернулся книзу, будто вдруг налился неимоверной тяжестью — потянул за собой всю голову, и она опустилась на грудь. — Погубил, вражина.

— Как сбежал? Зачем? — растерялся Дорин. — Вы ошибаетесь! Он не враг!

Нарком пытливо смотрел исподлобья. Лицо у него было хоть и свежевыбритое, но очень усталое. Еще бы! За сутки побывал в четырех округах. И надо думать, не чаи там распивал.

— Сядь, лейтенант. — Нарком положил Егору руку на плечо, надавил. — Парень ты смелый, способный, знаю. И честный, а это самое главное. Только настоящим чекистом еще не стал. У настоящего чекиста на врага должно быть чутье, как у волка. Э, да что я тебя, мальчишку, попрекаю… Сам-то тоже хорош, генеральный комиссар.

Он безнадежно махнул рукой. Сел на диван, Егора усадил рядом.

— Октябрьский в записке сообщает, что тебя четыре недели в подвале скованным держали. А ты сумел вырваться и выполнить свой долг. Это ты, конечно, молодец…

Вот что шеф вчера приписал-то, сообразил Егор. И мне показывать не стал. Хотел, чтоб меня сам Нарком наградил. Только непохоже, чтобы дело шло к наградам.

— Тебя-то я ни в чем не виню. Выложился на всю катушку. Беда только, что работал ты на врага, вот какая штука…

— Почему?! Да, я передавал и получал радиограммы, но Вассера мы все-таки взяли! И он дал показания!

Дорин хотел вскочить, но Сам удержал, не позволил.

— Я не про радиограммы говорю… Эх, не имею я права тебе всё объяснять. Это государственная тайна, наивысшая категория секретности… Но человек ты надежный, верить тебе можно… — Нарком махнул рукой. — Ладно, слушай, и сразу вычеркни из памяти. Понял?

— Так точно, товарищ генеральный комиссар, — прошептал Егор, леденея от предчувствия чего-то очень значительного, а может быть, и ужасного.

Но то, что он услышал, превзошло самые худшие его ожидания.

Глядя лейтенанту прямо в глаза бесконечно суровым, но в то же время как бы сочувственным взглядом, Нарком объявил:

— Ты стал пособником чудовищной провокации, цель которой — столкнуть Германию и СССР лбами, развязать войну.

— Так ведь решено уже! — Дорин опять рванулся с места и опять сильная рука заставила его оставаться на месте. — Немцы нападают 22-го! Разве вы не прослушали пленку?