Роберт Ладлэм - Мозаика Парсифаля

— "Памятливые", — бросил по-чешски Хейвелок.

— Почему бы и нет? Весьма возможно, — ответила на том же языке Дженна.

— О чем вы? — поинтересовался Брэдфорд.

— Мы ссорились, — сказала Дженна. — Прошу извинить. Я думала...

— Она думала, что здесь есть над чем подумать. А я ответил, что нечего зря ломать голову. Продолжайте, пожалуйста.

Дженна взглянула на Хейвелока и потянулась за стаканом. Заместитель госсекретаря говорил без малого четыре часа и половину этого времени он отвечал на вопросы, уточняя детали. Элегантный кабинет стал напоминать тихий, но полный напряжения зал суда. Брэдфорд выступал в качестве свидетеля со стороны обвиняемого, неохотно дающего показания двум беспощадным, въедливым обвинителям.

— Как вы решили поступить с делом Хандельмана?

— Убийство останется нераскрытым. Президент прочитал мне по телефону то, что вы написали. Это невероятно... я имею в виду Хандельмана. А вы не могли ошибиться?

— У него были револьвер и нож. Никакой ошибки.

— Беркуист говорил, что у вас, видимо, должен был быть чрезвычайный мотив для убийства.

— Как ни странно, но я вовсе не собирался его убивать. Я хотел, чтобы он жил в страхе до конца своих дней. Он сам напал на меня. Намерены ли вы открыть правду о нем?

— Президент считает — нет. Какой цели это может служить? Он говорит, что евреи и без того сильно страдали, пусть все останется как есть.

— Еще одна вынужденная ложь?

— Не вынужденная, а милосердная, как мне кажется.

— Когоутек? И его ферма в Мейзон-Фоллз?

— Он арестован.

— А какова судьба его клиентов?

— Каждый случай будет рассмотрен индивидуально и последует соответствующее решение — милосердие, конечно.

Хейвелок перелистал записную книжку со своими заметками, положил ее на журнальный столик и взял свой пустой стакан. Он взглянул на Дженну, та отрицательно покачала головой. Майкл поднялся, обошел софу и налил себе еще.

— Позвольте мне попытаться суммировать, — спокойно начал он. — «Двусмысленность» обретается где-то на пятом этаже госдепа. Он там находится, вероятно, уже много лет, передавая в Москву все, что попадает ему в руки. — Майкл замолчал и подошел к окну. Аккуратный пейзаж за окном был искусно подсвечен скрытыми лампами. — Мэттиас встречался с этим самым Парсифалем; они вместе создавали эти невероятные, а правильнее сказать, эти немыслимые договоры. — Он резко отвернулся от окна и взглянул в упор на Брэдфорда. — Как это могло случиться? Бог мой, где же были все вы? Вы встречались с ним ежедневно, разговаривали, видели его. Неужели вы не видели, что с ним происходит?

— Мы никогда не знали, какую роль он играет в данный момент, — сердито ответил Брэдфорд, выдерживая взгляд Хейвелока и устав, видимо, сдерживать себя. — Харизма имеет массу граней, она как бриллиант сверкает переливом цветов, если смотреть на нее под разными углами. Кто он: декан Мэттиас, восседающий в университетском судилище, или, может быть, доктор Мэттиас, вещающий с кафедры перед затаившими дыхание слушателями? А что, если он просто некий мистер Чипе с рюмкой хереса в руке, наслаждающийся музыкой Генделя в компании своих обожателей? Все это у него здорово получалось! Кроме того, существовал и бонвиван, душка Джорджтауна, Чеви Чейз Восточного побережья. Господи, какой подарок на приеме для хозяйки дома! И как замечательно ему все удавалось. Какой удивительный шарм! Какое остроумие! Лишь в силу своей личности этот крошечный человек источает невероятную мощь. Если бы он хотел, он бы мог получить любую женщину.

И вот перед нами тиран на службе, требовательный, мелочный, эгоистичный, завистливый... настолько заботящийся о своем образе, что готов ползать перед самой паршивой газетенкой... лишь бы увидеть кричащий заголовок. Нетерпимый к малейшей критике. Что он сделал в прошлом году, когда какой-то скромный сенатор высказал сомнение о его деятельности на конференции в Женеве? Он вылез на телевизионный экран и захлебывающимся голосом, чуть ли не в слезах заявил, что готов уйти из общественной жизни. Боже, какой же шум поднялся! Этот сенатор сегодня — изгой! — Брэдфорд встряхнул головой, явно смущенный своим эмоциональным порывом, и продолжил значительно спокойнее. — Ну и, наконец, существовал Энтони Мэттиас — самый выдающийся госсекретарь за всю историю Соединенных Штатов... Нет, мистер Хейвелок, мы смотрели на него, но его не видели. Мы не знали его, потому что он был так многолик.

— Вы придираетесь к обычному человеческому тщеславию, — возразил Майкл, возвращаясь на место. — Видите соломинку в чужом глазу. Да, он был многолик. Но таким он должен был быть. Проблема в том, что вы все ненавидели его.

— Вы ошибаетесь, — покачал головой Брэдфорд. — Людей, подобных Мэттиасу, нельзя ненавидеть. — Он посмотрел на Дженну. — Вы можете либо благоговеть перед ними, либо ужасаться, либо впадать в гипноз... но не ненавидеть.

— Вернемся к Парсифалю, — предложил Хейвелок, пересев на подлокотник кресла. — Откуда, вы полагаете, он взялся?

— Он возник ниоткуда и исчез в никуда.

— Второе я допускаю, однако первое вряд ли возможно. Откуда-то он все же пришел. Он встречался с Мэттиасом в течение нескольких недель, а может, и месяцев.

— Мы просматривали дневники госсекретаря много раз, так же как журналы встреч (в том числе и секретных), телефонных переговоров, прослеживали маршруты всех перемещений — куда он направлялся, с кем встречался, начиная от дипломатов и кончая швейцарами. Никакой системы. Абсолютно никакой.

— Мне нужны все эти сведения. Вы сможете их доставить?

— Они уже здесь.

— Есть ли данные о временном промежутке?

— Да. Спектрографический анализ шрифта на страницах договоров говорит об их недавнем происхождении. В пределах последних шести месяцев.

— Очень хорошо.

— Мы так и предполагали.

— Сделайте одно одолжение, — произнес Майкл, присаживаясь и протягивая руку к блокноту.

— Что именно?

— Не стройте предположений. — Хейвелок записал что-то и добавил: — Хотя я именно этим и собираюсь сейчас заняться. Парсифаль — русский. Скорее всего, он — неизвестный нам и неучтенный перебежчик.

— Мы так и... предположили. Это человек, великолепно осведомленный в потенциале стратегических вооружений Советского Союза.

— На основании чего вы так решили? — спросила Дженна.

— Договоры. Они содержат данные об ударных и оборонительных возможностях России, которые полностью соответствуют нашей информации, поступившей по самым надежным каналам от агентов, занимающих важные посты.

Майкл сделал еще одну пометку в блокноте.

— Для нас также важно то обстоятельство, что Парсифаль знал, где можно найти «Двусмысленность». Контакт был налажен, «крот» связался с Москвой и... мне представляют все улики против Дженны. Затем «Двусмысленность» отправляется на Коста-Брава и переписывает сценарий спектакля на пляже. — Майкл повернулся к заместителю госсекретаря и спросил: — С этого момента, вы полагаете, поезд и пошел по другим рельсам?